Если вы прямо сейчас читаете эти строки, уютно устроившись на сиденье пригородного поезда, сделайте одолжение — оторвитесь от экрана и внимательно принюхайтесь. Каким запахом потянуло? Если почувствовали затхлый душок мокрой тряпки, которую сто лет назад бросили в темном погребе, или сладковатую вонь сгнившей крысы, то советую дочитать мой текст до конца. И дело тут вовсе не в паранойе, хотя моя младшая дочь, Катька, считает именно так.
Она искренне уверена, что у ее отца поехала крыша на почве суточных дежурств у турникетов. Подкалывает, зараза, что это первые звоночки старческого слабоумия, и обещает подыскать приличный интернат, чтобы я доживал свои дни среди таких же полоумных дедов. Вот только мне всего пятьдесят два, и загибаться в казенных стенах я не собираюсь. Чутье меня никогда не подводило, а сейчас внутри не просто свербит, а набатом бьет где-то в самой печенке.
Я набрасываю эти строки перед тем, как окончательно исчезнуть. Я вас честно предупредил, а дальше поступайте как знаете, хоть в омут с головой, мне уже будет абсолютно все равно.
Вы же видели этих новых фриков, эту городскую заразу, что плодится по подворотням, как плесень на хлебе? Посмотрите на них повнимательнее. Сейчас объясню на пальцах.
Работаю я охранником в метро. Торчу у пропускных автоматов, слушаю бесконечный писк валидаторов и провожаю глазами бесконечную вереницу помятых, серых лиц. Труд неблагодарный — вылавливать безбилетников и следить, чтобы в вестибюль не протащили какую-нибудь канистру с горючим или рюкзак со взрывчаткой. Думал, пересижу кризис пару месяцев, а в итоге застрял на целых двадцать лет. График у нас предсказуемый: час стоишь на рамке досмотра, потом торчишь в операторской, тупо уставившись в сетку из трех десятков экранов, а под занавес — обход платформы, чеканишь шаги по граниту, пока ноги не задеревенеют.
Когда добираюсь до квартиры — стопы гудят так, будто по ним товарняк проехал. У меня даже выработался особый ритуал: едва переступив порог, опускаю натруженные конечности в таз со льдом, иначе следующим утром просто не смогу подняться. Обувь беру исключительно качественную, стельки заказываю специальные, анатомические, на этом экономить нельзя — здоровье на рынке не купишь. Платят тут нормально, на кусок хлеба с колбасой хватает, в прежние времена даже получалось возить супругу в санаторий к морю. Тамара бы мне точно поверила. Она всегда ко мне прислушивалась, в отличие от нынешней молодежи, которой от родителей нужны только переводы на карту.
Я до сих пор ношу во внутреннем кармане куртки ее старую фотографию. Она как будто приглядывает за мной оттуда, сверху, бережет старого дурака.
Впрочем, я опять ушел в сторону.
В жизни под землей начинаешь находить свои прелести. Вещи, которые поначалу вызывали раздражение, с годами становятся почти родными. Весь этот неповторимый коктейль из аромата раскаленных тормозных колодок и плотного человеческого потока — со шлейфом пота, дешевого табака, вчерашнего перегара и лоточных чебуреков. Я как-то свыкся с этим амбре, оно стало привычным, как сам воздух.
А еще мне нравится наблюдать за пассажирами, когда выдается свободная минута. Отличное средство от скуки. Карманников и щипачей вычисляю с первого взгляда — эти крутятся в самой гуще, изображают жуткую спешку, а сами бегло сканируют чужие куртки и сумки, высматривая, кто небрежно держит смартфон. Офисных клерков тоже видно издалека: плечи ссутулены, лица землистые, одежда словно из одного инкубатора. Их руководство — те посолиднее, туфли блестят, взгляд высокомерный, сквозь меня смотрят, будто я пустое место. Приезжих от местных отличаю в два счета.
Особенно забавно смотреть на тинейджеров. Одежда у них с каждым сезоном все нелепее, но подтекст всегда одинаковый — бунт, попытка доказать свою уникальность. Наивные, думают, что лет через двадцать не окажутся на моем месте с межпозвоночной грыжей и синими венами на ногах. Дай-то бог, щенки, дай-то бог. Время от времени попадаются влюбленные парочки, стоят, слившись в поцелуе, для них все вокруг перестает существовать, даже заплеванное метро кажется райским уголком.
Ладно, хватит лирики. Суть в том, что за двадцать лет постоянного созерцания толпы я научился замечать малейшие детали, мимо которых обычный прохожий прошагает и глазом не моргнет.
Обычно будни тянулись монотонно, но недели три назад мое внимание привлек один субъект. Он двигался в одиночку, натянув глубокий капюшон, а его худи выглядело настолько засаленным и грязным, словно им протирали дно мусорного контейнера. Какая-то бурая грязь пятнами, жирные волосы торчат неопрятными прядями. Руки в карманах, сам весь сжался.
Наркоман под кайфом, мелькнула первая мысль. Зрачки — сплошной черный монолит, сто процентов нацепил линзы во весь глаз, чтобы скрыть лопнувшие сосуды. Лицо белое, как у остывающего тела на столе патологоанатома, и все покрыто какими-то странными круглыми шишками. Я когда-то свою Катьку за подобные увлечения гонял по всей квартире, слава богу, переросла.
Останавливать его не стал — мало ли фриков крутится на станциях, на каждого кидаться — никаких нервов не хватит. Но когда он поравнялся со мной, я как бы между прочим сделал шаг в сторону и принюхался. Ожидал почувствовать запах дешевой химии или травы. Как бы не так. От парня несло настоящей мертвечиной. Специфический, ни с чем не сравнимый букет: затхлая сырость, гнилые овощи и едкий аромат разложения, будто за плинтусом околела крыса и уже неделю там разлагается. Ну и помойкой разило знатно, какими-то прокисшими отходами.
Я специально проследил за ним по мониторам: он зашел в прибывший поезд, доехал до терминала, вышел на своей платформе, никого не тронул, ничего не оставил. Ладно, думаю, черт с ним, мало ли от кого воняет.
Однако на следующее утро в мою смену выплыла вторая. Эта уже была в строгом деловом костюме, но выглядела еще краше. Те же угольные зенки без единого просвета белка, отсутствующий взгляд, направленный в пустоту, прет напролом сквозь людской поток, никого не замечая. На светлой кофточке красовалось грязное желтоватое пятно, словно ее только что стошнило, а она даже вытереть не потрудилась. В пальцах зажата увядшая, почерневшая роза, а ногти — длинные, темные, забитые какой-то непонятной субстанцией. И за ней тянулся точно такой же шлейф — тухлятина, болотная сырость и гниль.
Тут мои нервы сдали. Я преградил ей дорогу у самого турникета.
— Девушка, у вас все в порядке? — задаю вопрос, а у самого внутри все леденеет от дурного предчувствия. Каждая клетка в организме кричит: беги от нее, придурок, беги!
Она замерла и уставилась прямо на меня. Боже, этот пустой взгляд… Она улыбнулась, но только губами. В этот момент подоспел мой напарник, Илья. Он парень из бывших военных, резкий, размусоливать не любит.
— Прошу предъявить документы, — произносит он, уже вытаскивая рабочий терминал. — Гражданка, вы себя нормально чувствуете? Осознаете, где находитесь?
Девица продолжает держать улыбку, медленно переводит свои черные глаза на Илью. Я рассмотрел ее лицо вплотную — пряди сальные, не мытые, похоже, пару недель минимум. Вонь стояла такая, что у меня к горлу подкатил комок. И эти бугорки под кожей на щеках и шее — безупречно круглые, симметричные, это были совсем не прыщи, а ощущение, будто изнутри прорастает что-то чужеродное.
Она полезла в сумочку и извлекла проездной. Пластиковый прямоугольник был весь искусан по краям, пожелтел и покрылся какими-то разводами. Илья принял его двумя пальцами, с явным отвращением, начал вбивать данные в базу. Я заметил, как у него перекосило лицо, а пальцы мелко задрожали.
— По базе все чисто. Проходите. Всего доброго, — выдавил он из себя, возвращая ей этот огрызок пластика.
Она забрала проездной и направилась к нитке эскалатора. И вот тут, прямо перед тем как шагнуть на движущуюся ленту, она резко развернулась и улыбнулась во весь рот. Мать твоя женщина, это были не человеческие зубы — во рту торчал частокол острых, мелких зубов, как у хищной акулы или глубоководного монстра, загнутых в разные стороны.
Илья стоял бледнее простыни. Пробормотал, что с документами вроде порядок, но ему нестерпимо захотелось прямо сейчас уехать из этого чертова города без оглядки. По записям с камер мы проверили — она сошла на конечной. Ни одна душа в вагоне даже внимания на нее не обратила, люди стояли вплотную, прижимались плечами, и хоть бы что. После того дежурства Илья на работу больше не пришел. Мобильный недоступен, квартиру не открывает. Старшая по подъезду шепнула, что он съехал посреди ночи, вещи бросил.
Дальше покатилось по нарастающей. С каждым днем их количество росло в геометрической прогрессии. Одевались совершенно невпопад: один прется в пуховике, хотя на термометре плюс шестнадцать, другая вырядилась курьером доставки, но без терморюкзака за спиной. Общие приметы у всех как под копирку — угольные глаза, когтистые пальцы, шишки под кожей и этот сводящий с ума запах разложения. Никаких девайсов, никаких смартфонов в руках. Один субъект нес газету сороковых годов, подлинник, бумага желтая, рассыпается от прикосновения. Другой бережно прижимал к себе железную коробку для обедов с сырым куском мяса, из которой кровь текла прямо на ботинки.
Я пробовал поговорить с пацанами из нашей смены, особенно с новенькими.
— Да ладно тебе, дед, расслабься, — отмахивались они, уставившись в свои экраны. — Молодежь сейчас развлекается, готы какие-то или ролевики. Тренд новый, не забивай голову ерундой.
Конечно, тренд. Модная фишка — таскать с собой сырые куски мяса в подземке и благоухать как скотомогильник. Я не выдержал, оформил больничный. Позвонил дочке, выложил все как на духу. Она ласково посоветовала мне адрес хорошего мозгоправа и пообещала проведать на выходных, «посмотреть, как там папа».
И я бы, наверное, сам сдался в дурку, если бы не звонок Илюхи, моего прежнего напарника. Он сказал, что написал заявление по собственному и уматывает из мегаполиса. Молол какую-то дичь про кошмары, про свою бабку-знахарку, дескать, эта нечисть буквально пожирает город, расползаясь по нему, словно раковая опухоль. Утверждал, будто они перекраивают саму реальность, залезая в прошлое. Я подумал, что мы оба сошли с ума, но на душе стало капельку легче от осознания, что я не одинок в своем безумии.
К доктору я все-таки отправился. И прямо по дороге, на центральной площади, в самой гуще толпы, приметил десятка два таких существ. Один из них внезапно зафиксировал на мне свой взгляд. Обычно они смотрят словно сквозь предметы, но этот — заглянул мне прямо в подкорку. Замер, приложил костлявый палец к серым губам: «шшш» — и обнажил свою звериную пасть. А в его когтях было зажато то, от чего у меня внутри все оборвалось.
Я припустил так, как не бегал со времен армейской молодости. Врач выписал пачку транквилизаторов, заверил, что это банальное переутомление и «специфические неформальные течения у подростков». К ментам соваться глупо, они точно так же ничего не видят, как и остальная серая масса. Но внутренний голос буквально орет: беги! Время заканчивается.
Я наспех собрал вещи в дорожную сумку.
Сейчас сажусь на попутный автобус до глухой деревни, там от родителей остался крепкий пятистенок. И вам даю добрый совет — сматывайте удочки, пока выезды окончательно не заблокировали. А если считаете мои слова бредом — просто внимательно всмотритесь в лица попутчиков в вагоне. Даже в тех, кто с виду кажется абсолютно нормальным. Вдохните воздух. Посмотрите, что именно они держат в руках.
Тот монстр на площади сжимал в ладони старую фотографию. Тот самый снимок, который таинственным образом исчез у меня из куртки пару дней назад. Моя Тамара. На морском побережье, в легком кремовом сарафане, смеется в объектив и делает знак «виктори» двумя пальцами.
Вот только на фотокарточке в когтях того существа все выглядело иначе. Ее тонкие пальцы превратились в длинные черные когти, глаза стали угольно-черными, а вся кожа на лице покрылась теми самыми безупречно круглыми буграми. Тома ушла из жизни десять лет назад от онкологии, я лично провожал ее в последний путь в закрытом гробу. А они… они способны переписывать даже то, чего уже давно нет.
Если есть куда податься — не тяните, уезжайте.
