Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 99
Утром – Хотя в СИЗО это понятие было условным, потому что лампочка под потолком горела всё так же ровно, и определить время суток без часов можно было только по тому, как дежурные меняли друг друга, – доктор Жигунов не выдержал, подошёл к двери и постучал – три удара костяшками пальцев по железному листу. Металл отозвался глухим гулом, который разнёсся по коридору.
В смотровом окошке через несколько секунд показалось лицо прапорщика с прыщавым лицом – того самого, что принимал его вчера. Охранник смотрел настороженно, щурясь из-за тусклого света, падающего из камеры. В его глазах читалось привычное недоверие.
– Мне нужно позвонить жене, – сказал Денис. – Вчера следователь обещал, что мне разрешат.
Прапорщик помолчал, просканировал взглядом камеру и самого задержанного. Потом буркнул «Я сейчас узнаю» и отошёл от двери, лязгнув железным щитком. Денис услышал его шаги, удаляющиеся по бетонному полу. «Ну хотя бы не послал меня куда подальше, и то уже хорошо», – подумал Гардемарин.
Прошло несколько минут. Денис Прохаживался по маленькому помещению туда-сюда, пребывая в нетерпеливом ожидании. Он боялся, что ему откажут. Могут назвать тысячи причин для этого. Тайна следствия, соблюдение режима секретности, да какие угодно. А ещё он мучительно представлял себе, как Катя сходит с ума от неизвестности. Ещё бы. Муж вчера вечером ушёл проведать сына и пропал с концами. Также он опасался, что Богдан, не дождавшись возвращения отца, может решить, что тот его обманул.
Наконец, в конце коридора хлопнула дверь, потом другая, раздались голоса двоих мужчин. Они о чём-то переговаривались, но слов с такого расстояния разобрать было нельзя. Вскоре после этого шаги вернулись. Прапорщик отпер замок камеры, – ключ провернулся с характерным металлическим лязгом, – и дверь открылась.
– На выход, – сухо сказал он. – Вам разрешили сделать один телефонный звонок.
Денис шагнул в коридор. Пол здесь был бетонный, выкрашенный тёмно-серой краской, которая во многих местах стёрлась до основания.
– Руки за спину лицом к стене, – потребовал прапорщик.
Гардемарин молча повиновался. Он уже понимал, что в этом месте лучше просто автоматически выполнять то, что требует.
– Вперед, не оглядываться, – потребовал охранник.
Они прошли мимо дверей с номерами – Денис насчитал шесть, прежде чем свернуть налево, – мимо железной лестницы с перилами, покрытыми толстым слоем зелёной краски, мимо поста дежурного, где за столом сидел другой прапорщик – с красными прожилками на щеках. Перед ним лежал раскрытый журнал учёта, рядом – кружка, от которой поднимался пар. В воздухе стоял отчётливый запах китайской «одноразовой» лапши. Судя по нему, прапорщик собрался позавтракать. Он поднял голову на звук шагов, проводил Дениса взглядом, сделал пометку в журнале и принялся ложкой мешать содержимое посудины.
Свернули в боковой коридор. Здесь было темнее – лампочки под потолком горели не все, и промежутки света чередовались с длинными тёмными провалами.
– Лицом к стене, – потребовал охранник. Когда Жигунов выполнил приказ, сопровождающий подошёл к неприметной двери без таблички, достал связку ключей, выбрал нужный, отпер. – Вперед.
Помещение для телефонных разговоров оказалось кирпичным мешком площадью не больше четырёх квадратных метров. Стены были выкрашены в такой же тёмно-серый цвет, как и пол в коридоре. Посередине стоял простой деревянный стол, а на нём – одинокий проводной телефон. Старый, с кнопочным набором, отлитый из чёрного пластика, который в некоторых местах уже потёрся, – судя по всему, этот аппарат находился здесь многие годы, и менять его явно никто не собирался, действуя из принципа: если работает, то и менять не надо.
Провод от телефона тянулся к стене и исчезал в аккуратно просверленном отверстии. На столе больше ничего не было – ни бумаги, ни ручки, ни даже пепельницы. Рядом со столом обнаружился старый деревянный табурет. Оба предмета мебели, как успел заметить Жигунов, были крепко привинчены к полу посредством металлических уголков. «Здесь, кажется, опасаются, что подследственные способны превращать в оружие всё, что угодно», – с горькой усмешкой подумал доктор. Но тут же рассудил здраво, что скорее всего, так оно и есть. Вот он всего лишь хирург, но умеет орудовать скальпелем. А если это какой-нибудь опытный офицер спецназа? У того в руках и простой карандаш может стать оружием.
Прапорщик оттянул рукав, посмотрел на наручные часы и сказал Жигунову:
– Подозреваемый, у вас ровно пять минут, – сказал и вышел, закрыв за собой дверь.
Оставшись один, доктор Жигунов подошёл к столу, сел на табурет, снял трубку. Пальцы дрожали от неверного напряжения, которое накопилось за ночь. Номер сотового Кати он знал наизусть, но аппарат был аналоговый, поэтому вызов прошёл не так, как это происходит в современных смартфонах. Пошли длинные гудки. Денис машинально принялся их считать: раз, два, три, четыре… Потом раздался щелчок.
– Алло? Алло, говорите, – голос Кати был взволнованным. В трубке слышались другие звуки – где-то рядом пищал Дима, и жена, видимо, прижимала смартфон плечом к уху, пытаясь одновременно укачивать ребёнка.
– Катюша, это я, – сказал Денис. – Ты только не пугайся, пожалуйста.
– Денис? – в первую секунду в её голосе послышалось долгожданное облегчение, но тут же его накрыла волна сильной тревоги. – Денис, ты куда пропал? Я звонила тебе раз сто, телефон был выключен. Ты не вернулся домой, и я подумала, с тобой что-то случилось. Поздно вечером звонил Богдан, спрашивал: приедем ли мы с тобой сегодня его навестить. Он сказал, что так обрадовался, когда ты к нему приезжал. И потом ты вдруг исчез. Денис, что происходит?
Плач Димы стал громче. Катя что-то сказала ему ласково, – Жигунов не разобрал, – и малыш утихомирился. Видимо, приник к материнской груди.
– Кать, послушай меня, – сказал доктор, потому что жена говорила слишком быстро, захлёбывалась словами, и в любой момент могла сорваться в плач. – Я по-прежнему в Саратове. Но не могу сейчас приехать домой. Меня задержали.
На том конце провода повисла тишина. Потом Катя всхлипнула – один раз, коротко, – и тут же заговорила снова, теперь уже совсем другим голосом, в котором Жигунову отчётливо послышался не испуг, а ужас.
– Как задержали? Кто задержал? За что? Денис, ты что натворил? Ты же только вчера приехал, ты был в больнице, ты…
– Катюша, пожалуйста, не волнуйся так сильно, – попросил Денис. – Ещё не хватало, чтобы из-за переживаний у тебя пропало грудное молоко. Всё будет нормально. Это просто какая-то ошибка, недоразумение. Меня обвиняют в том, что я самовольно покинул госпиталь.
– Я знаю, ты об этом говорил, но ведь ты же уехал к Богдану. И говорил, что тебя не отпускали, что…
– Милая, я прекрасно помню, что говорил, – Жигунов. – И нисколько не жалею о том, что уехал. Беда в том, что по закону мой проступок называется самовольное оставление части в период боевых действий. Меня за это, скорее всего, накажут. Вероятно, мне грозит… – Гардемарин запнулся, не зная, говорить ли правду. Решил, что лучше не стоит. – Мне грозит дисциплинарное взыскание. Скорее всего, штраф или что-то в этом роде. Я не дезертир, Кать, ты же понимаешь. Я просто поехал к сыну.
– Это правда? А что говорят те, кто тебя задержал? и кто вообще это сделал? Полиция?
– Нет, Катюша, это военный СК. Следователь, с которым я уже успел пообщаться, говорит, что я нарушил устав, и ему требуется время, чтобы во всём детально разобраться. Я уже дал показания, всё объяснил. Про инфаркт Богдана, про то, что меня не отпускала начальник госпиталя. Органы проверят информацию, свяжутся с больницей, с госпиталем. И как только они поймут, что я никакой не преступник, а всего лишь нарушитель порядка, то меня отпустят.
Жигунов прекрасно понимал, что он лжёт. При этом делает это уверенно и спокойно, как до этого много раз в общении с пациентами, которым не хотел сообщать страшный диагноз. Катя ни в коем случае не должна была узнать о том, что её мужу грозит, в соответствии со статьёй 337, до нескольких лет лишения свободы. И никакого дисциплинарного взыскания, о котором говорил Жигунов, в этом случае даже быть не может. То есть, если бы он просто швырнул стакан об стену в кабинете начальника госпиталя, то это одно дело, но он всё-таки уехал, а это уже намного хуже.
– А как же Богдан? – спросила Катя, всхлипывая. – Он же ждёт тебя сегодня. Я обещала ему, что мы приедем вместе. Что мне ему сказать?
– Скажи, что папа задержался по делам. Что я очень хотел приехать, но не получилось. Скажи, что я люблю его и позвоню, как только смогу.
– А Дима? Ты его даже толком не увидел.
– Я его увидел, милая, подержал в руках, услышал его тонкий голосок. Ощутил, как он приятно пахнет. Тобой, солнышко. Это уже очень-очень много. Катюша, я тебя очень прошу. Ты только держись, не раскисай.
– Денис, может быть, мне стоит найти для тебя хорошего адвоката?
– Катюша, не волнуйся, насчёт этого я со всем разберусь сам. Ты занимайся Димой, Богданом, тем более сегодня его нужно будет забрать из больницы. Если вдруг возникнут какие-то вопросы, то звони профессору Сергею Павловичу Земцову. Я его телефон записал в блокноте, который лежит в прихожей. Да, ещё у меня к тебе будет большая просьба. Позвони, пожалуйста, Диме Соболеву в госпиталь. Я, конечно, не могу сказать, что он сразу отзовётся, но при первой же возможности перезвонит. Расскажи ему, что со мной случилось.
– А ты? – спросила Катя. – Тебе что-нибудь нужно? Передать? Может, продукты? Ты там голодный?
– Нет, Кать, здесь нормально кормят. Ничего не нужно. Только ты береги себя и детей. Диму корми, он должен расти здоровым. Богдану передавай привет, скажи, что я его люблю. Ниночку поцелуй.
– Денис, я боюсь, – прошептала Катя. – Мне так страшно за тебя, – голос у неё был такой тихий, что Жигунов едва различал слова. Видимо, она очень не хотела разбудить заснувшего на её руках малыша.
– Не бойся. Всё будет хорошо. Обещаю. Мне пора, время вышло. Я позвоню, как только разрешат. Люблю вас всех. До связи, – он первым положил трубку на рычаг и несколько секунд стоял, глядя на аппарат. Потом провёл ладонью по лицу – сухому, горячему – и постучал в дверь. Прапорщик открыл, проводил его обратно в камеру.
Через полчаса – может быть, через час, Денис не мог сказать точно, потому что забыл часы дома, а в камере не было никаких ориентиров времени, – его снова вызвали на допрос. Всё тот же прапорщик открыл дверь камеры, велел выходить и повёл по длинному коридору. Гардемарин уже запомнил дорогу: мимо дверей, железной лестницы с покрытыми зелёной краской перилами, которая во многих местах облупилась, обнажая многочисленные слои такой же, мимо поста дежурного, откуда исходил густой запах китайской лапши. Только теперь прапорщик с красными прожилками на щеках пил чай из гранёного стакана в железном подстаканнике и листал какой-то журнал. Потом направо, налево…
Жигунову подумалось, что его введут в допросную. Но в итоге он оказался в кабинете следователя. Обстановка здесь была спартанская: письменный стол с системным блоком, монитором, клавиатурой и «мышкой». Настольная лампа. Стойка с документами. У стены металлический шкаф, закрытый на ключ. В углу сейф.
Войдя, Денис первым делом посмотрел в окно. Сквозь стеклопакет пробивался яркий свет – кажется, время приближалось к обеду. Он вдруг ощутил, как в желудке заурчало от голода. Вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего обеда. Здесь его почему-то кормить не торопились. Жигунов опустил взгляд на следователя, сидящего за столом. Перед ним лежала довольно толстая папка, – насколько Гардемарин мог догадаться, в таких обычно содержатся материалы уголовного дела.
«Ничего себе они на меня накопали! – подумал он. – И где столько материалов-то нашлось? Видать, все мои проступки с детского сада собрали в одном месте», – он пытался мысленно иронизировать, чтобы приподнять себе настроение, хотя после разговора с Катей оно находилось на довольно низком уровне. Да и как могло быть иначе, если оказался в такой непростой ситуации? Притом более всего хирурга угнетало то, что он не выполнил данное сыну обещание. Сказал ведь, что они приедут его забрать, а сам оказался здесь. Понимал, это случилось не по его воле, но Богдану-то каково? Мальчишка ждёт, что родители его заберут из больницы, где он едва не отдал Богу душу, а приедет в итоге только мама.
Денис вдруг ощутил укол совести. Вроде бы давно уже неэмоциональный пацан, поддающийся чувствам и гормонам. Взрослый мужик, который обязан контролировать свои поступки. И так облажался. От стыда хотелось сквозь землю провалиться. Жигунов постарался взять себя в руки.
– Здравствуйте, Денис Владимирович, – благожелательным голосом сказал следователь, глядя на задержанного, – Он на несколько секунд опустил глаза вниз, что-то дописал в блокноте, поставил точку и только после этого снова поднял взгляд и сложил перед собой руки, разместив одну ладонь поверх другой. Весь его спокойный вид говорил о желании провести плодотворный диалог.
Доктор Жигунов сел на стул, положил ногу на ногу, скрестил руки на груди. Благо наручники на него больше не надевали. Пока он усаживался, следователь потянулся к небольшому диктофону, нажал кнопку записи, назвал дату – Денис услышал, что сегодня шестое июня, – время, номер дела, свои данные: Мартемьянов Николай Николаевич, следователь такого-то отдела.
– Денис Владимирович, вчера мы обсуждали обстоятельства вашего самовольного оставления воинской части. Я хочу вернуться к этой теме и задать вам несколько уточняющих вопросов. Расскажите ещё раз, как именно вы покинули госпиталь.
Денис вздохнул, – он уже знал об этой манере следователей спрашивать одно и то же несколько раз, пытаясь найти путаницу в словах подозреваемого, потому и не удивился, а вместо этого собрался с мыслями и начал. Он говорил медленно, стараясь не упускать деталей, потому что понимал: любые расхождения в показаниях могут быть использованы против него. Рассказал, как узнал о том, что его старший сын Богдан попал в больницу с инфарктом. И что буквально в этот же день у него родился второй сын, названный им Димой.
В итоге Гардемарин повторил всё, начиная с момента получения тревожного известия и до того, как он, поговорив с Богданом, обещал ему завтра вернуться, чтобы забрать его домой. Никаких эмоциональных вещей в свой рассказ, вроде того, что Рубцова оказалось абсолютно чёрствым человеком, Жигунов не стал. Ему подумалось, это никакого впечатления на следователя не произведёт, – он оперирует исключительно фактами. По крайней мере, Мартемьянов производил именно такое впечатление.
Следователь слушал внимательно, иногда делал пометки в блокноте. Денис заметил, что он пишет левой рукой – быстрыми, мелкими буквами, которые невозможно было разобрать с того места, где сидел доктор. Когда рассказ закончился, Мартемьянов отложил ручку, поднял глаза и спросил:
– Вы понимаете, что оставление части в зоне боевых действий без разрешения командования является серьёзным уголовным преступлением?
– Понимаю, – сказал Денис. – Но я также понимаю, что мой сын находился в реанимации, и у меня не было возможности получить разрешение законным путём. Майор Рубцова отказала мне в отпуске, сославшись на нехватку хирургов, хотя я предлагал привезти все необходимые документы из больницы по возвращении.
– А вы не допускаете мысли, что ваш командир была права? Что нехватка хирургов действительно могла привести к гибели раненых, которых привезли бы в госпиталь в ваше отсутствие?
Денис почувствовал, как внутри закипает злость, и заставил себя сделать глубокий вдох. Он посмотрел в окно, на яркое голубое небо, которое так и манило к себе, на волжский речной простор, потом снова на следователя.
– Я допускаю эту мысль. Но мой сын мог умереть в больнице, а я бы даже не успел с ним попрощаться. Потому осознанно выбрал встречу со своим ребёнком. Готов понести наказание за свой выбор.
Мартемьянов откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на Дениса долгим взглядом. Не враждебным, но внимательным, изучающим – как смотрят на пациента, когда не могут поставить диагноз.
– Вы знаете, капитан, я допрашивал много военных. И большинство из них, когда их ловят на самоволке, придумывают истории. У одного заболела мать, у другого жена рожала, у третьего дети без присмотра остались. Проверяешь – а мать здорова, жена не беременна, детей вообще нет. Вы понимаете, о чём я?
– Разумеется, – сказал Денис. – Но моя история – правда. Мой сын действительно находится в реанимации с инфарктом. Вы можете проверить. Больница номер три, кардиологическое отделение, главный врач Коваленко.
– Я уже проверил, – спокойно сказал Мартемьянов. – И действительно, ваш сын поступил с инфарктом. Это подтверждено документально. Но это не отменяет того факта, что вы нарушили закон. И того факта, что другие ваши действия вызывают у меня серьёзные вопросы.
Денис нахмурился. Он перевёл взгляд на папку, которая лежала перед следователем, потом снова на лицо Мартемьянова.
– Какие другие действия?
Следователь помолчал, будто решал, говорить или нет. Потом наклонился вперёд, опёрся локтями о стол, отчего его плечи приподнялись, и спросил негромко, почти доверительно, но с таким прищуром, от которого у Дениса побежали мурашки по спине:
– Скажите, капитан Жигунов, вам о чём-нибудь говорит имя Клим Андреевич Багрицкий?
Денис замер. Имя прозвучало как удар под дых – внезапно, больно, ошеломляюще. Клим Багрицкий. Тот самый следователь, который много раз приезжал в их госпиталь. Рылся в документах, допрашивал Соболева и многих других, пытался найти следы коррупции, измены, потому что подозревал всех подряд – и Дениса, и Дмитрия, и старшую медсестру Петракову. Который за месяц успел намотать столько нервов, что после его отъезда в госпитале не осталось ни одного человека, который бы не вздохнул с облегчением.
Клим Багрицкий был не просто следователем военного СК. Он являл собой пример типичного служаки, который видел врагов там, где их не было. И даже особенно там, где их никогда и быть не могло. Денис вспомнил его цепкий взгляд – такой, будто он заглядывает тебе не в глаза, а куда-то глубже, в самую потаённую часть сознания, где хранятся страхи и тайны. Вспомнил его манеру задавать один и тот же вопрос десять раз подряд в надежде, что ты запутаешься и скажешь что-то не то.
Вспомнил, как Багрицкий Пытался обвинить Соболева в подделке медицинских карт, чтобы раненые смогли получить незаконные выплаты. А потом расследовал историю с самострелами, которые кто-то придумал выдавать за ранения, полученные в бою. И особенное негодование у Жигунова вызывало то, как Клим Андреевич зубами вцепился в несчастную медсестру Валю Парфенову. И это его в итоге и сгубило.
Когда новость об этом дошла до госпиталя, с облегчением вздохнули все – от Соболева до санитаров. Денис даже позволил себе выпить вечером сто грамм за упокой – не души Багрицкого, конечно, а того спокойствия, которое вернулось в госпиталь после его отъезда. И думал, что всё. Закончилось. Но оказывается, что нет. Багрицкого не стало, а дело его живёт.
– Да, – медленно сказал Денис. – Мне знакомо это имя.
Следователь кивнул, будто ожидал этого ответа, и придвинулся чуть ближе к столу, сокращая расстояние между собой и Денисом.
– Название населённого пункта – село Перворецкое – вам тоже знакомо? Я правильно понимаю?
Денис побледнел. Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Село Перворецкое. Ему становилось всё очевиднее, куда клонит Мартемьянов.
– Да, – сказал Жигунов. – Я там бывал неоднократно. Для оказания медицинской помощи местным жителям. Мы выезжали туда с бригадой, когда поступала информация о пострадавших.
Следователь снова кивнул. Медленно, с каким-то внутренним удовлетворением, как будто Денис только что подтвердил то, что Николай Николаевич и так уже знал. Он раскрыл лежащую перед ним папку. Достал несколько листов. На одном из них был текст, опечатанный на компьютере. В самом низу подпись. Размашистая, нервная, с длинным росчерком, уходящим вниз и влево, как будто тот, кто её ставил, торопился и одновременно злился. Подпись Багрицкого.
– Вы знаете, капитан Жигунов, – сказал следователь, не глядя на Дениса, а перелистывая бумаги, – вы не так просты, каким пытаетесь казаться. Вот вы тут рассказали мне историю о том, как хотели повидаться с больным сыном. Я, признаться, почти поверил. Почти. Но потом, когда начал проверять ваши данные, в архиве всплыло одно дело, которое вёл подполковник юстиции Багрицкий. К сожалению, он геройски погиб при выполнении задания. Так вот у него, Денис Владимирович, в отношении вас было особое мнение.
Следователь поднял глаза и посмотрел на Дениса в упор. В его взгляде не было ни злорадства, ни жестокости, лишь спокойная уверенность человека, который держит в руках козыри и знает, что партия ещё не закончена, но исход уже предрешён.
– Судя по этим материалам, – продолжал Мартемьянов, постучав указательным пальцем по бумагам. – вы, капитан Жигунов, типичный мошенник. А теперь ещё и дезертиром стали. Измена Родине, коррупция, хищения в особо крупных размерах – это ещё неполный список того, в чём подозревал вас подполковник Багрицкий. Он собирал материалы, готовил запросы. И если бы не его гибель, вы бы уже давно сидели, Жигунов. Не в этом изоляторе, а гораздо дальше.
Мартемьянов говорил спокойно, даже буднично, как будто сообщал погоду на завтра или зачитывал выдержку из инструкции. Ни тени сомнения в голосе, ни паузы, ни вопросительной интонации. Вместо всего этого – ледяная уверенность в собственной правоте.
Денис почувствовал, как кровь отливает от лица. Сначала он ощутил это кончиками пальцев – они стали холодными и какими-то пустыми, будто внутри них ничего не осталось. Потом холод поднялся выше, до запястий, до локтей, добрался до груди и сдавил рёбра изнутри. В висках застучало – гулко, больно, как после удара. Он хотел сказать что-то, возразить, объяснить, но слова застревали в горле, как будто кто-то перекрыл дыхательные пути.
Он смотрел на папку и не мог поверить, что кто-то всерьёз мог назвать его мошенником. Доктора, который три года не брал в руки ничего, кроме скальпеля и зажима. Порой неделями спавшего по два-три часа в сутки, когда шли тяжёлые «трёхсотые». Хирурга, спасшего сотни жизней. А теперь, оказывается, он мошенник и коррупционер, а к тому же ещё и дезертир и предатель.
– Что это значит – типичный мошенник? – выдавил он наконец. Голос прозвучал сипло, как будто не разговаривал несколько дней. – Какие ещё хищения? Какая коррупция? Я три года работал в прифронтовом госпитале, оперировал раненых, спасал жизни. Я не брал ни копейки с пациентов, не воровал медикаменты, не…
Он не договорил, потому что воздуха в кабинете как будто словно меньше стало. Денис не слышал, чтобы открывалась дверь, не замечал ничьих шагов, но вдруг понял, что за его спиной кто-то стоит. Ощутил это спиной – кожей, позвонками, каждым нервным окончанием. Кто-то большой, тяжёлый, неподвижный. Вошёл без стука и теперь слушает.
– Вот это вы и объясните на следующем допросе, – сказал незнакомец.
Голос был низким. Денис обернулся. В дверях стоял подполковник. Сухой, поджарый, в идеально выглаженной полевой форме, без единой складочки. На погонах – три звездочки, ровные, блестящие, как будто их только что начистили. Лицо у него было такое, что трудно было определить возраст – могло быть и сорок, и пятьдесят. Кожа серая, тусклая, как у человека, который годами не видит солнца. Глаза маленькие, глубоко посаженные, смотрят из-под набрякших век тяжело и немигающе. Губы сжаты. На подбородке – ямочка. Выражение лица – плохо скрываемая брезгливость, увидел нечто неприятное.
– Это ещё кто? – спросил Денис. Он не встал, не вытянулся – просто сидел и смотрел на вошедшего снизу вверх.
– Ваш новый следователь, Жигунов, – ответил Мартемьянов. Голос его стал казённым. – Я передаю ваше дело подполковнику Дридигеру. В связи со сложностью и объёмом материалов.
Вошедший молча смотрел на Дениса. Ни любопытства, ни интереса. Чистое, беспримесное равнодушие. Потом он резко повернулся и вышел. Жигунов перевёл взгляд на Мартемьянова. Тот собирал бумаги со стола, убирая в папку. Делал это неторопливо, даже медитативно, будто хотел показать, что для него этот допрос закончен.
– Что значит – «в связи со сложностью»? – спросил Денис. – Вчера вы говорили о формальностях. Сегодня у вас появилась какая-то папка Багрицкого. Откуда она взялась?
Мартемьянов посмотрел на подозреваемого. В глазах ни сочувствия, ни враждебности, только усталость того, кто много лет делает свою работу и давно перестал ждать от неё удовольствия.
– Нашёл в архиве, капитан. Багрицкий работал над вашим делом незадолго до своей гибели. Собрал материалы, но не успел завершить. После его смерти дело замяли – то ли из-за того, что его обвинения были необоснованными, то ли из-за того, что у вас нашлись покровители. Я этого не знаю. Но теперь, когда вы сами привлекли к себе внимание, дело всплыло. И его нужно расследовать.
– Но там нет ничего! – воскликнул Денис. Он подался вперёд, опёрся локтями о стол, и Мартемьянов от неожиданности непроизвольно отодвинулся. – Багрицкий был параноиком. Он подозревал всех подряд. Пытался найти доказательства коррупции в госпитале и ничего не нашёл. Всё это ложь!
– Мы разберёмся, – сказал Мартемьянов. – А пока возвращайтесь в камеру. На сегодня допрос окончен, – Он протянул руку под стол, нажал на кнопку.
Вошёл конвоир, – всё тот же уставший прапорщик.
– Отведите подозреваемого в камеру и распорядитесь, чтобы его наконец покормили, – сказал Мартемьянов.
«Ишь, благодетель какой выискался», – подумал Жигунов. Но пока они шли по коридорам, мысли его снова вернулись к Багрицкому. Получалось, что теперь этот параноик, натуральный маньяк от следствия, который вообще никому не верил и погибший во время обстрела в серой зоне, где едва не угробил вместе с собой ещё несколько человек, включая медсестру Валю Парфёнову, неожиданно вернулся из небытия. Словно дух его теперь витал в этом СИЗО.
Оказавшись в камере, хирург сел на койку, обхватил голову руками и замер. Ощущение было такое, что откуда-то из небытия за ним наблюдает Клим Андреевич, ядовито скалит зубы в неприятной ухмылке и шепчет: «Что, Жигунов, ты думал, я навсегда исчез из твоей жизни? Так вот: ты ошибался».