— Александра Петровна, вы же понимаете, что дальше так не пойдёт, — сказала Галина Николаевна и поправила очки. — Надо как-то решать.
Александра стояла у калитки и смотрела на председателя кооператива. За спиной Галины маячила Регина — в цветастом халате поверх кофты, с видом человека, который всё уже решил.
— Что именно решать?
— Ну, вы сами понимаете. — Галина развела руками. — Претензий к вам много. Мы уже устали разбираться.
Александра ничего не ответила. Открыла калитку и пошла к грядкам.
Тридцать один год она ездила на эту дачу. Сначала с мужем Петром — он копал, она сажала, потом вместе пили чай на веранде и слушали, как где-то за соснами кричат грачи. Потом Пётр умер, и она ездила одна. Соседи говорили: зачем тебе столько, одна-то? Но она приезжала в апреле с рассадой и уезжала в октябре, когда последние астры чернели от заморозков, и каждый раз знала, что вернётся.
Регина появилась два года назад.
Купила соседний участок — старый, заросший, с покосившимся сарайчиком. Александра тогда ещё порадовалась: хорошо, что живой человек, а не пустырь. Принесла соседке банку варенья из крыжовника и пучок укропа.
— Ой, я крыжовник не ем, — сказала Регина. — И укроп тоже. У меня на него аллергия.
Варенье она взяла.
Уже через неделю выяснилось, что Регина приехала не цветочки разводить. Она приехала планировать. Первым делом осмотрела весь кооператив, поговорила с председателем, разузнала, у кого из стариков нет наследников. Потом начала ходить по участкам. Называла это «налаживать соседские отношения». Потом выяснилось — через Нину Павловну, которая всё про всех знала, — что Регина уже перепродала два участка в соседнем кооперативе: брала у стариков по дешёвке, оформляла и выставляла втрое дороже. К Александре она зашла в июне, когда та пасынковала помидоры в теплице.
— Какая у вас земля хорошая, — сказала Регина, оглядываясь по сторонам. — Жирная. И участок ровный. Не то что у меня — сплошные кочки.
— У нас здесь у всех хорошая земля, — ответила Александра. — Это старый сад был. Яблоневый.
— А вы одна, да? Муж умер?
Александра продолжала возиться с кустами, не оборачиваясь.
— Одна.
— И дети не помогают?
— Дочь в Екатеринбурге. Помогает чем может.
Регина покивала с таким видом, будто услышала именно то, что ожидала.
Осенью того же года выяснилось, что Регина жаловалась в правление: мол, Александра Петровна захватила часть общего прохода, поставила бочки не там, где положено, и вообще ведёт себя «как хозяйка, которой всё дозволено». Галина Николаевна вызвала Александру на разговор.
— Ну, вы же понимаете, — говорила Галина, глядя в свои бумажки, — формально это действительно общий проход. Бочки надо убрать.
— Галя, — сказала Александра. — Эти бочки стоят тридцать лет. Твой муж ещё жив был, когда я их поставила.
Галина поправила очки.
— Ну, тем не менее.
Бочки Александра убрала. Поставила чуть правее. Через месяц Регина пожаловалась снова — теперь бочки якобы перекрывали обзор из её новых ворот.
Так всё и пошло.
Зимой Регина рассказала соседям, что Александра «торгует с участка» — продаёт, мол, помидоры прямо у шлагбаума, что запрещено уставом. Александра никогда ничем не торговала — давала соседям просто так, кто просил. Но слух пошёл, и несколько человек стали здороваться суше. Любовь Семёновна из третьего ряда, с которой они дружили лет двадцать, при встрече прошла мимо, глядя в другую сторону. Потом правда выплыла — кто-то не поленился спросить, откуда Регина это взяла, а источников никаких не оказалось, — но осадок остался.
Весной кто-то прошёлся по её грядкам ночью — примяли молодой лук, перевернули несколько горшков с рассадой на веранде. Александра нашла это утром и долго стояла, глядя на рассыпанную землю. Доказать ничего было невозможно.
Тем же летом выяснилось, что Регина обратилась к председателю с предложением «упорядочить складирование дачного инвентаря» — и как пример нарушения указала на Александрину тачку, которая стояла у забора под навесом. Тачка стояла там двенадцать лет. Галина Николаевна написала предписание. Александра перенесла тачку в сарай.
— Это уже издевательство, — сказала ей осенью соседка с соседней улицы, Нина Павловна. — Ты молчишь — она наглеет.
— Молчу, — согласилась Александра.
— Надо дать ей отпор.
— Надо, наверное.
Только она уже понимала, что никакого отпора не будет. Не потому что трусила — просто на это уходило бы всё время. Каждая жалоба Регины требовала ответа, каждый ответ порождал новую жалобу, и кончиться это могло только одним способом: Александра либо победит после многолетней грызни, либо уйдёт. Победить — значит потратить ближайшие годы на документы, правление, разговоры. На это у неё не было ни желания, ни сил.
Она приехала на дачу за тем, чтобы работать в саду. Не воевать.
В апреле Регина подала заявление в правление с требованием провести «межевание спорного участка». Оказалось, что старые документы у Александры были оформлены ещё в советское время, и граница проходила немного иначе, чем стоял её забор. На полметра. Полметра с северной стороны, где росла малина.
Правление назначило собрание.
Александра пришла. Галина Николаевна зачитала заявление. Несколько членов правления смотрели в пол. Один — Виктор Сергеевич, который сам когда-то помогал Петру ставить этот самый забор, — кашлянул и сказал:
— Ну, по документам — да. Формально там их земля.
— Виктор, — сказала Александра. — Ты же сам забор ставил.
— Я ничего не ставил, — ответил Виктор Сергеевич и снова закашлялся.
Регина сидела с краю и молчала. Только один раз перехватила взгляд Александры и чуть улыбнулась.
Малину выкорчевали в мае. Регина поставила на том месте новый пластиковый забор, ядовито-зелёного цвета.
К лету Александра поняла, что приезжать стало невыносимо. Не потому что устала — она не уставала. А потому что каждый раз, въезжая в кооператив, чувствовала, как всё внутри напрягается, и уже не могла просто смотреть на грядки и думать о помидорах. Думала о Регине. О Галине с её «ну, вы же понимаете». О Викторе Сергеевиче, который забыл, как ставил забор.
В июле Галина Николаевна позвонила и сказала, что ей надо заехать.
Приехала в пятницу вечером. Сели на веранде. Галина долго мешала чай и не начинала.
— Галь, — сказала Александра. — Говори уже.
— Ну, понимаешь... — Галина отставила чашку. — Там поступило предложение. Неофициально пока. Регина готова выкупить участок. По рыночной цене, она говорит.
— По какой рыночной? Здесь участки не продавались лет десять.
— Ну, по той, что она предлагает. Сейчас всё равно рынок просел, ты же понимаешь.
Александра смотрела в сад. Георгины уже завязывали бутоны. Через две недели должны были зацвести.
— А если я не продам?
Галина помолчала.
— Слушай, Саш. Она очень настойчивая женщина. Она ещё нашла, что у тебя сарай не соответствует нормам пожарной безопасности. И компостная яма. И ещё что-то с забором — со стороны дороги. Она тебя изведёт, но своего добьётся. Она готова писать заявления во все инстанции. В районную администрацию, в пожарную инспекцию. Плюс у неё знакомства есть, связи хорошие. Ты понимаешь, чем это обернётся?
Александра понимала.
— Ты ей помогаешь, — сказала она.
— Я пытаюсь тебя предупредить, — ответила Галина.
Они помолчали. Где-то в соснах кричал дрозд. Совсем как раньше, как всегда.
— Сколько она предлагает? — спросила наконец Александра.
Галина назвала цифру. Александра кивнула. Больше ни о чём не спрашивала.
Галина уехала. Александра вышла в сад, прошла между грядками до самого дальнего угла, где у неё росли флоксы. Большой куст, лет пятнадцати — она аккуратно делила его каждые три года, розовые и белые соцветия в июле пахли так, что к вечеру, казалось, пахнет весь участок. Пётр говорил: «Шура, ты опять насадила флоксов так, что продыху нет». Говорил это и улыбался.
Она постояла там минут десять. Потом пошла в дом и позвонила дочери.
Дочь — Наташа — выслушала молча, потом сказала:
— Мам, а может, не продавать? Давай я приеду, разберёмся.
— Не надо приезжать, — сказала Александра. — Всё нормально.
— Мам, это не нормально. Это натуральный рэкет.
— Я устала. Просто устала.
Наташа замолчала. Потом сказала тихо:
— Хорошо, мам. Как скажешь.
Документы оформили в конце июля. Деньги Александра взяла наличными, пересчитала, расписалась. Риелтор — молодой парень, которого привела Регина, — бегал туда-сюда с папками и всё время улыбался, как будто это было радостное событие. Регина на оформление не пришла. Прислала доверенность.
В последний день Александра приехала одна, с утра. Обошла весь участок. Срезала несколько флоксов. Взяла банку с семенами — ромашек и бархатцев, она каждый год собирала сама. Взяла горшочек с душистым горошком — тот уже вовсю цвёл, лиловые цветки держались на тонких стеблях, — и пакетик с семенами, собранными с того же куста. Больше ничего брать не стала.
Ключи оставила в замке.
Калитку не закрыла.
Поехала в город.
Панельная пятиэтажка на улице Строителей стояла как стояла — серая, обшарпанная, с козырьком над первым подъездом, с которого каждую весну падали куски штукатурки. Двор был заасфальтирован под завязку, только у стены дома торчали три куста — два сиреневых и один неопознаваемый, похожий на засохший шиповник. Лавочки стояли у подъездов — деревянные, с облезшей зелёной краской.
Александра жила здесь с восемьдесят седьмого года — но последние пятнадцать лет приезжала только зимовать, а с апреля по октябрь была на даче. Теперь дача кончилась, и квартира встретила её запахом спёртого воздуха и тихим гулом холодильника.
Соседка с третьего этажа — Лида, полная женщина лет пятидесяти пяти, всегда в домашнем халате, с вечно занятым видом — встретила её у лифта.
— О, Шура! Ты уже совсем переехала, что ли?
— Совсем, — сказала Александра.
— А дача?
— Продала.
Лида посмотрела на неё с тем выражением, с которым смотрят на человека, сделавшего что-то непоправимое, но вслух это говорить неприлично.
— Ну, — сказала она. — И правильно, наверное. Чего одной-то возиться.
В первые недели Александра почти не выходила. Делала что надо: магазин, аптека, почта. Возвращалась, смотрела телевизор, читала. Ложилась рано. Вставала рано — привычка не отпускала — и в пять утра сидела на кухне с чаем, смотрела в окно, как во дворе поднимается утренний свет. Асфальт. Три куста. Лавочки.
Раньше в это время она уже была на веранде с кружкой — смотрела, как туман стоит над грядками, слушала птиц. Теперь смотрела в асфальт и думала ни о чём.
Было что-то, чему она не могла найти точного слова, — не горе и не злость. Скорее пустота. Руки привыкли к работе, и теперь не знали, куда деться. Она купила крючок и нитки, попробовала вязать — бросила через три дня. Записалась в библиотеку, взяла книг — читала, не понимая. Один раз вышла в соседний сквер — посмотрела на газон, на клумбы с анютиными глазками. Клумбы были казённые, ровные, посаженные по схеме. Всё правильно и всё без души.
Так прошёл август. Сентябрь. Октябрь.
В ноябре позвонила Наташа и спросила, не хочет ли мама приехать в Екатеринбург на зиму.
— Не хочу, — сказала Александра.
— Мам, ну что ты там одна сидишь.
— Я не одна. Я дома.
— Ты сидишь одна в пустой квартире и смотришь в окно.
— Откуда ты знаешь, что я смотрю в окно?
— Мама, я тебя тридцать семь лет знаю.
Александра помолчала.
— Не надо за меня беспокоиться, Наташ. Переживу.
— Вот именно что переживёшь, — сказала Наташа. — Приезжай лучше. У нас тут тепло, Тёмка по тебе скучает. — Тёмка был внук, восьми лет, шустрый до невозможности.
— Я потом приеду, — сказала Александра. — На Новый год.
Наташа вздохнула, но настаивать не стала.
На Новый год Александра не поехала — сослалась на самочувствие. В январе ездить не хотелось. В феврале она достала старые садовые каталоги — не знала зачем, просто рука потянулась. Перелистала. Посмотрела на сорта флоксов. На описание душистого горошка. Закрыла.
Но достала ещё раз через неделю.
Зима прошла. Потом пришёл март — холодный, со снегом, который таял раз в три дня и снова выпадал. А в конце марта Александра достала с антресолей коробку с семенами. Просто посмотреть. Просто проверить — всё ли на месте.
Семена были в порядке. Бархатцы, ромашки, флоксы — немного, что осталось. И банка с семенами душистого горошка, завязанная в тряпочку.
Она сидела с этой коробкой на кухне и думала о том, что в апреле надо бы купить рассадные стаканчики.
В голове созрел план.
Конец первой части.
***
Дорогие друзья! Продолжение здесь
Также рекомендую прочитать: