— Юля, ты только не обижайся, но люди говорят всякое.
Соседка с пятого этажа смотрела куда-то мимо моего лица. Пальцы её теребили ручку сумки. Я только что вышла из подъезда — на каблуках, в деловом плаще, с ключами в зубах. Семь утра.
— Что говорят?
— Ну, разное.
И ушла. Просто развернулась и пошла к припаркованному «Логану». А я осталась стоять с ключами в зубах и ощущением, что мне на спину плюнули.
Восемь лет я живу в этом доме. Каждый день на протяжении этих лет здороваюсь со всеми соседями, придерживаю двери для бабушек с тележками, помогаю донести пакеты. Меня тут все знают. Точнее, думала, что знают.
В тот же вечер — вторая встреча. Лифт. Со мной заходит Тамара Ивановна с третьего этажа, видит меня, отворачивается к стене. Ничего не говорит. До этого она мне на каждом этаже про внуков рассказывала. А тут — стенка лифта интереснее.
— Тамара Ивановна, у вас всё хорошо?
— Всё хорошо, Юля.
И вышла на третьем, не глядя. Я доехала до своего. Открыла дверь. Андрей сидел на кухне, пил чай. Я бросила сумку на тумбу.
— Андрюш, у нас в доме что-то происходит.
— В смысле?
— Соседи как чумные. Шарахаются.
Он пожал плечами. Уткнулся в телефон.
— Тебе кажется. Мама как раз сегодня в подъезде была, она ничего не говорила.
Мама. Раиса Степановна. Бывшая учительница начальных классов, тридцать пять лет стажа. Живёт в соседнем доме и знает в нашем каждую вторую жительницу. Восемь лет я её невестка. Восемь лет — «не та, не та, не та».
Я ничего тогда не сказала Андрею. Просто пошла в душ, смыть с себя остатки напряженного трудового дня.
Утром у подъезда стояла наша домовая уборщица Зина и ещё две женщины. Я пошла к мусорным контейнерам с пакетом. При виде меня разговор оборвался на полуслове.
— Доброе утро.
— Доброе.
И тишина. Меня будто стеной обнесли.
Я выбросила пакет, пошла к машине, села. Руки на руле. Минуту сидела молча.
Что-то произошло. Я не знала ещё, что, но ясно было одно — это не просто так.
***
Прошла неделя. Бойкот не прекратился — он расширился.
Соседки с моего этажа, с которыми мы обменивались ключами на время отпусков для полива цветов, дарили милые презенты друг другу на 8 марта, устраивали чаепития с веселой болтовней о жизни, теперь смотрели сквозь меня. Здоровалась я — отвечали сквозь зубы. Заговаривала — обрывали разговор на втором предложении.
Я стала считать сколько людей со мной не разговаривают. Проверяла неделю. Просто здоровалась с каждой встречной соседкой и считала. Тринадцать молчанок. Девять нормальных «здрасьте». Из этих девяти — пять моложе тридцати, им вообще плевать. Остальные четыре — две женщины моего возраста с детьми и две девушки с восьмого. Все, кто не входит в круг общения Раисы Степановны.
Тогда я поняла — источник один.
В пятницу подкараулила Зину-уборщицу у подсобки. Зина — баба простая, рот без замка. Если у кого и можно вытянуть, то у неё.
— Зин, поговорить надо.
— Я тороплюсь, Юлечка.
— Зина, пять минут.
Отпустить её я не могла, поэтому просто взяла за рукав халата. Она вздохнула.
— Ну что?
— Что про меня говорят?
Она — глаза в сторону. Потом вниз. Потом опять в сторону.
— Зин.
— Юль, я не сплетница.
— Зина, я тебе на чай каждый Новый год даю по пять тысяч. Я тебя обижала разве когда-нибудь? Слово плохое сказала? Скажи прямо. Пожалуйста.
Она помолчала. Потом выдохнула.
— Раиса Степановна сказала, что ты Андрея бьёшь. Что он к ней приходил с синяком. Что в полицию не заявляет, потому что любит. И что у тебя на работе мужик, молодой. Что ты с ним по выходным в Сочи летала, пока Андрей в командировке был. И что вообще ты Андрея из-за квартиры этой захомутала, а сама из деревни какой-то из-под Тамбова.
От удивления у меня перехватило дыхание.
Я родилась в Москве. Андрея я ни разу не ударила — он на полторы головы выше и раза в два шире меня. В Сочи я никогда не летала. У меня на работе подчинённых-мужчин трое, всем под пятьдесят, женатые. А квартиру эту мы с Андреем покупали в ипотеку, я внесла шестьдесят процентов первого взноса со своих накоплений до брака.
— Зин, а когда она это говорила?
— Да в августе ещё начала. Потом в сентябре. Сейчас октябрь — она каждый день кому-нибудь говорит. На лавочке у первого подъезда сидит, как на работу ходит.
Я в культурном шоке. Три месяца моя свекровь ходит по моему дому и втаптывает моё имя в грязь. А я хожу мимо и не знаю.
— Спасибо, Зин.
Я пошла домой. Поднялась на свой этаж. Села на пуфик в коридоре. Сидела минут десять. Просто сидела.
Потом встала и набрала Раису Степановну.
— Юлечка, дорогая! Что-то случилось?
Голос — мёд. Мёд, в котором утопили мышь.
— Раиса Степановна, я хочу с вами завтра встретиться. Без Андрея.
— Конечно, доченька! Приходи к одиннадцати, чайку попьём.
Я положила трубку. И впервые за неделю заплакала.
Не от обиды. От ярости. Восемь лет я была к ней добра, заботилась о ней почти как о родной матери. Возила её к врачам. Покупала лекарства. На дни рождения дарила то, что она просила. На юбилей подарила золотые серьги за двадцать тысяч — с моей премии.
А она три месяца ходит и рассказывает, что я бью её сына и гуляю.
***
В одиннадцать я была у Раисы Степановны. С тортом «Прага», как полагается воспитанной невестке.
Она открыла дверь в своем любимом халате с утятами. Обняла меня. Я не отдёрнулась.
— Заходи, Юлечка, заходи.
На кухне — чашки, печенье, варенье. Всё как обычно. Будто три месяца клеветы — это так, фон.
Я села. Положила руки на стол. Посмотрела ей в лицо.
— Раиса Степановна, я знаю, что вы рассказываете про меня соседям.
Она замешкалась на секунду. И тут же — улыбка.
— Что ты, Юль. Я ничего не говорю.
— Что я Андрея бью. Что у меня любовник. Что я из деревни. Что я Андрея из-за квартиры охомутала.
— Это кто тебе такое сказал? Зинка? Так она же пьющая, ей верить нельзя.
Зина, между прочим, не пьёт. Что-то по здоровью. Но это к делу не относилось.
— Раиса Степановна. Я вас прошу. Прекратите.
— Юля, я ничего не делала.
— Прекратите. Я последний раз прошу по-хорошему.
Она смотрела на меня. И я видела — она не боится. Она думает, что я пришла плакать. Что я сейчас пообижаюсь, поплачу, она меня обнимет, и всё опять станет как было. А потом она пойдёт на лавочку и расскажет ещё новую историю — о том, как я приходила истерить.
— Юлечка, ты переутомилась. Ты много работаешь. Тебе кажется.
Я встала. Взяла свою сумку.
— Хорошо. Вижу, что вы не готовы к честному диалогу. Я вас предупредила.
И ушла.
В подъезде её дома, на первом этаже, я столкнулась с её соседкой — баба Валя, я её знала. Та посмотрела на меня и отвернулась к почтовому ящику.
Я остановилась.
— Баба Валь.
— Что?
— Раиса Степановна вам говорила, что я её сына бью?
Баба Валя замерла. Потом медленно повернулась.
— Говорила. И не только мне.
— Я никогда его даже пальцем не тронула. Он на голову выше меня и весит сто десять килограммов. Подумайте сами — как я его бить могу?
Баба Валя посмотрела на меня внимательно.
— А про любовника?
— Нет у меня любовника. У меня на работе три мужчины в подчинении, всем за пятьдесят, все женатые, я их всех знаю по двенадцать лет.
— А про Тамбов?
— Я родилась на Профсоюзной, баб Валь. Сорок пятый роддом. Я могу справку показать.
Она помолчала. Потом покачала головой.
— Раечка любит приукрасить. Я же её знаю сорок лет. Только в этот раз она как-то через край.
Я вышла из её подъезда и направилась к нашему дому, решила пройтись по всем тридцати восьми квартирам, где мне устроили бойкот.
Это заняло две субботы. Я обошла почти все заселенные квартиры в моем подъезде. Звонила в дверь, вежливо здоровалась, извинялась за беспокойство и говорила одно и то же: «Раиса Степановна рассказывает обо мне неправду. Если у вас есть конкретные вопросы — я отвечу».
Взяла даже документы — свидетельство о рождении, справки с работы, копии чеков из СПА в Завидово, где я была вместо «Сочи с любовником». Для кого-то это ерунда, но для меня было важно отбелить свое имя, все-таки у нас был дружный подъезд и для меня это очень ценно.
В первой квартире, куда я зашла — двадцать вторая, бабушка Лида — мне открыли с лицом, на котором читалось: «явилась». Я разулась. Села на табуретку в коридоре. Достала папку.
— Бабушка Лида, я знаю, что вам говорили. Я хочу, чтобы вы посмотрели сами.
Она сначала упёрлась: «Раечка тридцать лет соседка, она врать не будет». Потом сходила за очками. Я молча выкладывала: справку из роддома — Москва, сорок пятый, выписка такого-то года. Трудовую — двенадцать лет в одной компании, с ростом по должностям. Чеки с ноябрьского отпуска — СПА «Завидово», два дня, одноместный номер, Юлия Морозова. Скриншоты из приложения «РЖД» с маршрутом.
Бабушка Лида минут пять листала. Потом подняла глаза.
— Юль, а почему она тебя так?
— Потому что я ей восемь лет назад не угодила. На свадьбе сказала, что моя мама была заведующей в детском саду. Раиса Степановна сразу: «А моя сестра — директор гимназии номер пятьсот семнадцать». Я тогда промолчала. Она восприняла как победу. И с тех пор я — «не та».
— А что-то конкретное было?
— Конкретное — это что я не родила за восемь лет. Это, по её мнению, главное преступление.
Бабушка Лида закрыла папку. Помолчала. Потом сказала:
— Прости меня, Юль. Я ей поверила.
Я ничего не ответила. Просто кивнула.
В остальных квартирах сценарий был похожий. Где-то меня впускали. Где-то приходилось уговаривать. Один раз — двадцать девятая квартира, тётя Шура — мне в дверь буркнули «занята» и не открыли. На вторую попытку, через день, открыли с порога: «Юль, я с Раисой не дружу, мне всё равно, кто там кого. Иди».
Из тридцати восьми квартир — одиннадцать человек извинились. Соседи начали здороваться. Ещё восемь сказали что-то вроде «Юля, ну вы между собой разберитесь, мы ни при чём».
Правда, несколько соседок все же остались на стороне Раисы Степановны. Подруги, близкий круг.
В понедельник на лавочке у первого подъезда уже сидели не пятеро, а двое. Соседки разошлись по одной. Раиса Степановна сидела одна и кормила голубей.
Я думала — всё. Я ошибалась.
Через неделю на меня прилетело такое, что лавочка показалась детским садом.
Конец первой части.
Вторая часть рассказа здесь
Также рекомендую прочитать: