— Гори оно всё, ведьмино! — крикнул кто-то у забора, и в теплицу полетела бутылка с горящей тряпкой в горлышке.
Вера проснулась от того, что в окно било оранжевым. Не рассветом — рассвет так не дёргается. Она вскочила с кровати, и первое, что подумала, было не «горю!», а «саженцы!». Двести черенков камелии, маточник редкой павловнии, японские клёны, которые она везла из питомника под Сочи в мокрых тряпках. Всё это стояло в теплице в тридцати шагах от дома.
Она выбежала босиком. Трава была холодная и мокрая, конец мая, ночи ещё студёные. А впереди было жарко. Теплица горела вся, поликарбонат плавился и капал, как горячий мёд, и внутри, за этой плёнкой огня, гибли её три года работы.
У забора стояли четверо. Она их узнала всех. Костя Сом, сын Зинаиды Павловны, в распахнутой куртке, с початой бутылкой чего-то спиртного. Двое его дружков, имён которых Вера не знала, только лица — видела на остановке. И ещё один, помладше, который сразу попятился в темноту, как только она вышла.
— Ведьма! — заорал Костя весело, пьяно. — Уезжай отсюда, поняла? Сворачивай свои травы и вали! Тут люди живут!
Вера не закричала. Она потом сама удивлялась своему хладнокровию. Стояла босиком на меже между домом и пожаром и смотрела, как огонь добирается до маточника павловнии. Стекло в старой раме лопнуло с тонким звоном.
— Я сейчас полицию вызову, — сказала она ровно.
— Вызывай! — Костя расхохотался. — Тут моя мать тридцать лет всё решает. Звони, ведьма, звони.
Они ушли через поле, не оглядываясь, и Костя пел какие-то матные частушки.
***
Она вернулась в дом за телефоном и позвонила. Дозвонилась не сразу. В части ей сказали то, что и должны были сказать: машина одна, выезд по очереди, до Кривцова сорок километров по вашей грунтовке-грейдеру, ждите, раньше, чем через час-полтора не будет.
Полтора часа — это значило, что теплицы больше нет. Спасать в ней было уже нечего: то, что она везла из-под Сочи в мокрых тряпках, сгорело в первые десять минут, пока она стояла на меже. Вера это понимала как ботаник — точно и без иллюзий.
Но за теплицей, в тридцати шагах, стоял дом. А за домом — дальний питомник, маточник и грядки, всё, что у неё оставалось. И между горящей теплицей и этим всем была трава.
Она не побежала спасать теплицу. Она пошла спасать остальное.
Колодец был во дворе, скважинный насос в очередной раз засорился, Вера не успела его почистить. Воды к её участку магистраль не доводила третий год — труба шла по нижней улице, врезку обещали и не делали. Вере пришлось таскать вёдрами. В ту ночь она таскала их без счёта. Лила не на огонь — на траву по периметру, на стену дома с той стороны, что грелась, на дровяник. Где не успевала водой — сбивала лопатой, кидала землёй, рубила и оттаскивала всё, по чему огонь мог пройти дальше. Земля гасит не хуже воды, она это знала, землёй и работала, когда в колодце пошла муть.
Это длилось до серого рассвета. Никто из Кривцова не вышел. Зарево было видно от магазина — потом говорили, что видели, что «полыхало знатно», — но к верхнему двору в ту ночь не подошёл никто. Вера и не ждала. Она просто носила вёдра одна, потому что больше было некому, и думала об этом ровно столько, сколько думают о факте: не вышли. Запомнила и носила дальше.
К рассвету теплица была чёрной и тёплой. Дом стоял. Питомник за домом стоял. Трава по периметру была пролита и взрыта так, что огонь по ней не пошёл. Пожарная машина приехала к обеду, вместе с участковым, — тушить было уже нечего, только составить акт, что был пожар.
***
Молодой участковый ходил по пепелищу, носком ботинка трогал оплавленные дуги каркаса, что-то записывал в телефон. Спросил, видела ли она лица. Вера назвала Костю Сома. Участковый кивнул, записал, и по тому, как он кивнул, она поняла всё заранее.
Через десять дней пришёл отказной материал. «Виновные не установлены». Свидетелей нет, она была одна, а четверо мужчин в один голос сказали, что в ту ночь сидели у Кости в гараже и никуда не выходили. Зинаида Павловна, мать Кости, подтвердила, что сын был дома, она лично носила им закуску.
Вот, собственно, и всё. Сад сгорел. Виноватых нет.
***
Вера Сергеевна Лозовая приехала в Кривцово три года назад. Сорок шесть ей тогда было. До этого — двадцать лет в ботаническом саду областного университета, кандидатская по интродукции древесных, статьи, гербарии, оранжерея, которую она вела как свой дом. Потом сад при университете закрыли — землю отдали под застройку, — и Вера поняла, что больше не хочет, чтобы её дело жизни от кого-то зависело. Она продала городскую квартиру, выбрала на карте точку подальше от всего и купила в Кривцове заброшенный участок в двадцать соток с покосившимся домом за смешные деньги. Двести сорок тысяч. За дом и землю. Потому что никто туда не ехал.
Она и хотела — чтобы никто.
Кривцово было из тех посёлков, где сто дворов и все друг про друга всё знают, кроме хорошего. Председателя колхоза не стало вместе с колхозом лет двадцать-тридцать как, но жена его, Зинаида Павловна Сом, по привычке считала, что посёлок — это её хозяйство. Она собирала «на общее»: то на трубу к водокачке, то на «почистить дорогу трактором», то батюшке на бензин. Кто давал — был свой. Кто не давал — был на заметке.
Вера не давала. Не из жадности — она просто спросила один раз, куда пошли прошлые сборы, и попросила показать, и Зинаида Павловна посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который сам не понимает, что только что сделал.
— У нас тут все скидываются, — сказала Зинаида Павловна. — Все. А вы, значит, особенная?
— Я не особенная. Я просто спросила, куда деньги.
С того дня Вера стала в Кривцове чужой официально.
Она не ходила на «сходы» во двор к Зинаиде Павловне. Не пила на проводах зимы и на «днях деревни». Не сидела на лавке у магазина, где сидели и обсуждали. Она вставала в пять, работала в теплице и в питомнике до темноты, выписывала семена, окореняла черенки, вела журнал наблюдений мелким ровным почерком. По вечерам у неё горел свет в одном окне — она читала. Дом стоял на отшибе, последним перед полем, и свет из ее окна в темноте был виден издалека.
— Одна живёт, — говорили в Кривцове. — Мужика нет. Свет жжёт за полночь. Травы какие-то варит — я сама видела, котёл у неё.
«Котёл» был сорокалитровый бак, в котором она пастеризовала земляную смесь для рассады. Но в Кривцове это знать было неоткуда и незачем.
***
А потом случилось то, что случается в любой деревне само по себе и всегда находит виноватого.
У Нюры, Анны Тимофеевны, соседки через два двора, перестала доиться корова. Старая корова, пятнадцатый год, такое бывает, но Нюра шла к ней с подойником тринадцать лет подряд, и для неё это был не зоотехнический факт, а беда без причины.
Через неделю у другой бабы передохли куры — десяток разом, за ночь. Ветеринар сказал бы «пастереллёз», если бы его позвали, но его не позвали. Позвали Зинаиду Павловну, потому что к ней в Кривцове ходили с любыми вопросами.
И Зинаида Павловна, стоя посреди двора с дохлой курицей в руке, сказала фразу, которая решила всё:
— А вы поглядите, с какой стороны ветер дует. С её стороны. С верхнего двора, где эта ведьма со своими травами.
Этого хватило. Назавтра уже говорили, что Вера ходила вдоль Нюриного забора «и что-то шептала». Через два дня — что у неё в доме «куклы из соломы с иголками». Ещё через день кто-то вспомнил, что у неё в питомнике растёт чёрный цветок, «прямо чёрный, как смоль, я сам видел через щель». Чёрным цветком был сортовой ирис «Before the Storm», тёмно-фиолетовый до черноты, гордость её коллекции. Но в Кривцове ботаническую справку не спрашивали.
Костя Сом, который пил с дружками третий вечер, услышал от матери всё это за столом. И решил быть мужчиной. Героем. Тем, кто избавит деревню от ведьмы.
Чем это кончилось, вы уже знаете. Теплица. Бутылка. «Гори оно всё, ведьмино».
***
Первые три дня после пожара Вера не выходила к пепелищу. Она ходила вокруг дома, кормила двух своих собак — дворнягу Жульку и старого спаниеля Барса, — поливала то, что уцелело за домом, в дальнем питомнике, куда огонь не дошёл. На сгоревшее не смотрела. Не потому что не могла. Просто пока не было решения, смотреть было незачем.
На четвёртый день она пошла туда с лопатой.
Села на корточки в чёрной каше из золы и оплавленного торфа, взяла горсть, растёрла в пальцах. Холодная уже. Под верхним слоем — спёкшаяся корка, под коркой земля живая, тёплая ещё своим теплом, не огнём. Земля никуда не делась. Сгорело то, что на ней стояло. А сама она — вот, в горсти, как была.
Вера сидела так долго. Думала она в это время не про месть и не про справедливость. Она думала: «Что здесь вырастет на пожарище. На золе. На щёлочи. Без полива, потому что воду они мне всё равно так и не провели».
И её профессиональное «я», которое двадцать лет послушно вело журнал наблюдений, спокойно и совершенно без мистики, начало перечислять: что растёт на гари, что любит щёлочь, что не боится засухи. И выглядит при этом так, что у суеверного человека сведёт живот.
Иван-чай первым приходит на гарь — не зря его в народе пожарником зовут. Высокий, лиловый, агрессивный, к августу встанет стеной там, где был огонь. Дербенник — плакун-трава — любит влагу, но по краю канавы ему и сушь нипочём. Чернокорень с его серовато-войлочными листьями и мышиным запахом на выжженной земле пойдёт легко, его и сажают, чтобы крыс отвадить. Болиголов сам придёт: в первый год розетка, а на будущее — двухметровый, с белыми зонтами и пятнистым стеблем. Его все знают и боятся, и правильно делают. Белена — ей такая мусорная, обожжённая земля только в радость.
Но есть то, что само на гари не вырастет, — то, что надо принести из своей коллекции и успеть посадить вовремя, по сезону. Дурман теплолюбив, в их полосе не на всякой меже выживет, но если посеять его рассадой прямо в золу, он поднимет свои колючие коробочки-ежи. Чёрные тюльпаны «Queen of Night» — луковицы лежали в подвале в сетке, огонь до них не дошёл; для них Вера отведёт отдельную грядку с песком и перегноем, потому что тюльпан идёт в землю осенью, а встаёт только следующей весной, тут терпение. Безвременник — колхикум, собачья смерть — сажают в середине лета спящей луковицей, и тогда в сентябре он полезет голым из голой земли, без единого листа, и у того, кто видит это впервые, делается не по себе. Воронец — увы, лесное и тенелюбивое, на открытом пожарище не выживет, но Вера вспомнила про вороний глаз: его чёрная ягода-одиночка как раз наползает с опушки. Паслён сладко-горький, лазящий, с алыми ягодами — пусть вьётся по обгорелому штакетнику. А чёрную мальву «Nigra» Вера посадит там же, где и тюльпаны, — в подготовленную, заправленную землю, а не в голую золу.
Вера ещё сидела на корточках, а схема уже складывалась сама, как складывается план посадок на миллиметровке — с привязкой к месяцам, потому что у растений свои сроки и обмануть их нельзя. Она встала, отряхнула колени и пошла в дом за журналом. Не за тем, чтобы плакать по погибшим цветам. За тем, чтобы чертить.
В тот вечер свет в её окне горел опять за полночь, и в Кривцове, увидев его, кто-то сказал: «Опять ведьма колдует». Они были недалеки от истины. Только колдовала она миллиметровкой, карандашом, латинскими названиями и календарём посадок.
***
И никто не понимал, что сжигая теплицу они потеряли ту, на ком незаметно держалась половина посёлка — саму Веру. Это надо объяснить, иначе дальше будет непонятно.
Когда она приехала, она ведь не сразу стала чужой. Первый год она была просто новая женщина, у которой откуда-то всё растёт. К ней потянулись — не на сход, не на лавку, а тихо, поодиночке, по делу. У Нюры засыхала старая яблоня, единственная, дед еще сажал. Вера пришла, посмотрела, обрезала, замазала, объяснила, чем три раза за лето пролить. Яблоня ожила. Нюра носила потом за это яйца, Вера не брала, Нюра обижалась, что не берёт, оставляла на крыльце.
У учительницы, Раисы, был сын-аллергик, каждое лето задыхался от пыльцы. Вера за вечер на бумажке расписала ей, что цветёт в их полосе и в каком порядке, и что в эти три недели мальчику надо, и к какому врачу в район ехать, и как называется то, что просить. Мальчик стал дышать.
Деду Михею, который один в доме без ничего, Вера каждую осень молча оставляла у калитки ящик картошки и кабачков со своего огорода.
Полдеревни она консультировала, не называя это консультацией. Кому почему не плодоносит смородина, кому чем брызгать от колорадского, у кого фитофтора и что теперь, можно ли спасти, нельзя, поздно, выдёргивай. Она не брала денег и не ходила хвастаться. Для нее как специалиста в данной области это было призванием. Она помогала с радостью.
Деревня привыкла, что на верхнем дворе живёт женщина, которая разбирается в растениях и в болезнях лучше любого агронома и фельдшера. Можно было сплетничать про неё у магазина, что она колдует и варит зелья, — и в тот же день звать её, когда у тебя гибнет единственная яблоня или задыхается ребёнок. Она приходила и помогала. Денег не брала. Кривцово принимало это как должное, как воду из колодца, — пока «колодец не сожгли».
За собой деревня этой привычки не видела. Люди вообще редко замечают, кто и что держит их быт на плаву, — пока он держится.
А держался он во многом на Вере. Когда её решили выжить из посёлка, никто не сообразил, что прогоняют не только «ведьму», но и единственного человека, который умел спасти их сады и вылечить их детей. В Кривцове не привыкли думать на шаг вперёд. В Кривцове привыкли искать, на кого свалить.
***
К учительнице Раисе приехал на лето племянник из города — Артём, лет двадцати трёх, с двумя телефонами и кольцевой лампой в чемодане. Он снимал блог про деревню: заброшенные дома, старух, баню, лапти — всё то, на что горожанам любопытно смотреть со стороны. Подписчиков у него было тысяч сто.
Раиса привела его к Вере сама. Привела с виноватым лицом — она была из тех, кто всё понимал и ничего не делал, и понимание это её мучило, а сделать она могла только одно: вот, племянник, может, чем поможет, он умеет шум поднять, может, про пожар расскажет, найдутся хорошие люди, помогут восстановить.
Артём пришёл, посмотрел на чёрное пепелище, на оплавленные дуги, присвистнул и сразу полез снимать. И тут увидел Веру — как она в этом чёрном поле, в рабочем фартуке, на коленях, втыкает в золу какую-то рассаду.
— А вы что сажаете? — спросил он. — Тут же всё сгорело.
— Сажаю то, что любит пепелище. — сказала Вера, не оборачиваясь.
Артём замер. У него профессиональное чутьё было на фразу, которая «зайдёт». Он эту фразу услышал.
— Так. Стоп. А расскажите!
Вера выпрямилась, отряхнула руки и впервые за всё это время улыбнулась. Не доброй улыбкой. Той, которой улыбается человек, к которому пришла хитрая идея.
— Молодой человек, — сказала она. — Вам нужна история. Про деревню, где живёт ведьма. Я правильно понимаю ваш жанр?
— Ну… в общем, да, — осторожно сказал Артём.
— Тогда слушайте условие. Это сад. Сад растёт не за неделю и не под камеру. Сейчас вы ничего не снимете — тут голая земля и рассада с палец. Приедете в сентябре — будет первое. Через год — будет всё готово. Вы умеете ждать ради хорошего материала год?
Артём подумал и сказал, что год — это, в общем, формат сериала. Это он умеет.
***
То лето Вера работала так, как не работала даже в университете.
Со стороны это было похоже на злость. На самом деле она просто работала — как работала всю жизнь. Она расчистила пожарище, расчертила его на квадраты по своей миллиметровке, и в каждый квадрат шло своё растение — не всё разом, а в свой срок: у растений сроки не спрашивают, под них подстраиваются.
В июне и июле — то, что идёт в землю летом и осваивается за сезон: делёнки дербенника вдоль обугленного забора, чернокорень, рассада дурмана, плети паслёна сладко-горького по обгорелому штакетнику. Кипрей сеять не пришлось — он и сам пришёл на гарь, и к августу встал по пояс, лиловый, гудящий шмелями, ровно так, как и обещает его второе имя. К середине лета, в спящих луковицах, она посадила безвременник — по центру, на самом видном месте, где раньше была теплица, чтобы в сентябре он полез там голым.
Болиголов она по краю не сеяла — он пришёл сам, как ему и положено, дал в первый год розетки в пол-аршина, а в страшный свой двухметровый рост должен был встать на будущий год. Вера это знала и закладывала картину не на это лето, а на следующее. Воронец из старой её коллекции — американский, с белыми ягодами на красных ножках — она высадила в полутени у северной стены, присыпав листовым перегноем; этому ягоды родить тоже не раньше второго года. Терпение у неё было профессиональное. Двадцать лет журнала наблюдений — это, среди прочего, умение сажать то, что увидишь не скоро.
В сентябре, через три с небольшим месяца после пожара, безвременник сделал то, ради чего его сажают. Он полез из чёрной земли голым — лиловые чашки без единого листа, прямо из пепла, без стебля, без зелени, будто кто-то воткнул в гарь свечи. Артём приехал, как и договаривались, на это «первое видео». Он снял безвременник и понял, что Вера не зря велела ждать: такого кадра не выдумаешь — и это, по её словам, было только начало.
— А остальное? — спросил он, обходя ещё редкий, ещё не страшный сад.
— Остальное весной и к будущей осени, — сказала Вера. — Луковицы тюльпанов я сажаю сейчас, под зиму. Встанут в мае. Болиголов добёрет рост к июлю. Сад — это не клумба к празднику, молодой человек. Это год минимум. Снимайте, что есть, и приезжайте позже.
В конце сентября, когда установилась нужная прохлада, она посадила чёрные тюльпаны «Queen of Night» — те луковицы из подвала, в сетке, что пережили огонь. Глубоко, по три диаметра, кругом, в той самой точке, где стояла теплица — но предварительно сняв верхний слой золы и заправив посадочные лунки песком и перегноем. Им предстояло пролежать в холодной земле всю зиму и встать чёрной короной в мае.
К снегу пожарище уже не было пожарищем. Но и страшным садом оно ещё не было — оно было обещанием страшного сада, расчерченным, посаженным, спящим под первым снегом. Вера ушла зимовать с журналом и латынью — всё было посажено и заряжено, оставалось дождаться весны.
Продолжение следует...
***
Дорогие друзья! Продолжение здесь
Также рекомендую прочитать: