Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 79
Ординаторская прифронтового госпиталя в этот час напоминала подвал библиотеки, который давно никто не разбирал. Капитан медицинской службы Денис Жигунов сидел за столом, заваленным бумагами. Слева от него громоздились истории болезней – штук двадцать. Справа – стопка результатов анализов, перетянутая резинкой, которая вот-вот должна была лопнуть. Прямо перед ним лежал «Журнал учета оперативных вмешательств (операций)», раскрытый на прошлой неделе, и Денис уже полчаса пытался вписать туда данные по трём проведённым в течение двух суток, но цифры никак не сходились.
Он работал один. Соболев ушёл в отделение обходить тяжёлых. Медсёстры разбежались по палатам. Санитары курили, спрятавшись за торцом хирургического модуля, хотя курить на территории госпиталя было запрещено, но кто ж на это когда обращал внимание? В ординаторской пахло перекисью водорода, старым кофе и ещё чем-то неуловимо тёплым, – кажется, то была яичница, которой повариха Маруся потчевала сегодня медицинский персонал. Гардемарину даже в какой-то момент стало интересно: если всех накормить – это сколько же яиц понадобится? И как, самое интересное, их сюда доставили по разбитой дороге, не расколотив в гоголь-моголь?
Денис отодвинул журнал, потянулся за следующей папкой. На обложке было написано «Отчёты по госпитализации. Текущий месяц». Он открыл её, полистал, нашёл нужный лист. Взял ручку, провёл кончиком по бумаге. Шарик поскрипел, отказываясь писать – кончилась паста. Доктор выругался сквозь зубы, пошарил в ящике стола, нашёл другую – синюю, с покусанным колпачком. Попробовал писать – нет, эта тоже царапала бумагу и оставляла бледные, едва заметные линии. Он выбросил её и полез в ящик снова. Нашёл третью. Эта писала, но жирно, с кляксами. Ладно, сойдёт.
С мыслью о том, почему в первой трети XXI столетия, когда технический процесс так далеко шагнул, он, занятой человек, хирург высшей квалификации, вынужден по-прежнему писать рукой, Жигунов склонился над отчётом и принялся вносить фамилии. Петренко, старшина, осколочное ранение голени, прооперирован, состояние средней тяжести. Семёнов, лейтенант, минно-взрывная травма, контузия, находится на лечении. Ковальчук, сержант, сквозное пулевое ранение плеча, выписан, направлен на долечивание в тыловой госпиталь. Гардемарин, хотя и ненавидел это занятие, писал аккуратно, старательно выводя каждую букву, чтобы в штабе не придрались к почерку. Там сидели люди, которые ни разу не держали в руках скальпеля, но зато блестяще разбирались в том, как правильно заполнять графу 14 бланка 7-У и прочих многих ему подобных.
Дверь ординаторской была приоткрыта. В коридоре слышались шаги – кто-то прошёл, потом другой, женский голос что-то спросил, мужской ответил неразборчиво. Денис не поднимал головы. Он привык работать при любом шуме. Концентрация у хирурга – это тишина не вокруг, а тишина внутри. Особенно когда ты уже третий год находишься в здешних условиях.
Он как раз переворачивал страницу отчёта, когда дверь распахнулась – резко, с силой, так что ручка врезалась в стену и углубила вмятину (прежде сюда тоже врывались). Денис поднял глаза и увидел медсестру Наташу. Она стояла на пороге, бледная, запыхавшаяся, будто бежала по коридору, хотя ординаторская находилась в трёх шагах от её поста.
– Денис Владимирович, – голос дрожал, хотя она явно пыталась говорить спокойно. – Вас срочно вызывают. На узел связи. Спутниковый телефон. Вам жена звонит.
Гардемарин замер. Ручка застыла в пальцах над страницей.
– Что случилось? – спросил он с тревогой.
– Не знаю, – Наташа покачала головой. – Сказали, очень срочно. Просили не задерживаться ни на минуту. И сказали, что это ваш личный разговор, никто посторонний подходить не будет.
Жигунов бросил ручку, встал из-за стола, посмотрел на бумаги – чёрт с ними, не денутся. Быстро вышел из ординаторской и поспешил к административному модулю. Наташа осталась стоять в дверях, глядя ему вслед.
Узел связи находился в подвальном этаже – самом безопасном месте во всём госпитале. Туда снесли всю аппаратуру после того, как несколько месяцев назад, во время массированной атаки, оборудование сильно пострадало, и почти неделю пришлось обходиться одними только портативными рациями, пока не привезли мощную. Теперь сложная аппаратура находилась в заглубленном помещении, защищённом сверху железобетонными плитами и, для пущей надёжности, метром грунта
Жигунов стремительно спустился вниз по лестнице. Он прошёл по коридору, свернул налево, толкнул тяжёлую дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Дежурный сержант сидел за столом и читал какую-то книгу в мягкой обложке. Увидев капитана, он встал, козырнул и молча указал на аппарат в соседней комнате. Спутниковая трубка лежала на столе, красная лампочка индикатора горела ровным немигающим светом, от прибора до стены, а оттуда вверх, в потолок, тянулись провода.
Денис взял трубку. Пластик был тёплым – аппарат работал уже какое-то время. Он поднёс трубку к уху и нажал кнопку разговора.
– Катя? – сказал он. – Я слушаю.
– Денис, – голос жены был странный. Он знал его – так она говорила, когда собиралась заплакать, но сдерживалась. Высокий, чуть дребезжащий, с каким-то тщательно скрываемым надрывом. – Ты меня слышишь?
– Слышу хорошо. Связь чистая. Говори.
Пауза. Спутниковая задержка – доля секунды, но она ощущалась физически, как будто они разговаривали не через космос, а через толщу воды. Денис слышал, как Катя часто дышит. Он ждал. Хирургия научила терпению.
– Денис, я родила, – выдохнула жена и тут же, будто испугавшись, что он перебьёт, заговорила быстрее: – Всё хорошо. Мальчик. Рост пятьдесят один, вес три семьсот. Врачи сказали – здоровый, крепкий. Мы назвали его Димой. Я хотела тебя спросить, но ты был недоступен, и время поджимало. В общем, Дима, Дмитрий Денисович Жигунов. Ты не против? Я подумала, что доктор Соболев – твой лучший друг, и вам обоим будет приятно…
Гардемарин открыл рот. Хотел что-то сказать – засмеяться, закричать, спросить, похож ли мальчик на него, какие у него глаза, громко ли кричит или тихоня, – но горло перехватило. Он почувствовал, как по лицу расползается улыбка – широкая, глупая, совершенно неуместная в этом пахнущем машинным маслом подвале с мигающей лампочкой и проводами. Ноги стали ватными. Он прислонился спиной к стене, чтобы не осесть на пол.
– Катюша, родная моя, любимая, хорошая… – выдавил он наконец. Голос прозвучал хрипло, как будто только что вышел из шестичасовой операции. – Ты сама как? Как прошло? Кесарили?
– Нет, всё хорошо, я сама, под эпидуралкой, – ответила она, и в голосе появилось что-то более твёрдое, будто ей стало легче. – Не очень долго. Врач сказала, что для вторых родов быстро. Часа четыре всего. Димочка сразу закричал, лёгкие хорошие, Апгар восемь-девять. Денис, он такой маленький... и такой тёплый. Я держала его. Он сопит, как крошечный ёжик.
У Дениса защипало в глазах. Он моргнул, потер лицо свободной рукой.
– Три семьсот, – повторил он. – Пятьдесят один. Богатырь. Кать, ты... ты молодец. Я тебя люблю. Ты слышишь? Я тебя очень люблю.
– И я тебя, – сказала Катя. – Денис... – она замолчала, но не так, когда нечего сказать, а когда собираются с духом перед тем, что произнести страшно.
Денис почувствовал, как холодный комок в груди, растворившийся было в радости, снова собрался – больше, тяжелее, страшнее. До него вдруг дошло, что Катя хочет сообщить что-то ещё. Хорошую новость сказала первой нарочно, чтобы муж успел порадоваться, и у него был запас радости на тот момент, когда услышит всё остальное.
– Катюша, – медленно спросил он. – Что ещё?
Тишина. Денис слышал, как Катя дышит – и вдруг понял, что она плачет. Не всхлипывает, а именно роняет слёзы молча, зажимая рот рукой, чтобы он не услышал.
– Катерина, – повторил доктор строже. – Говори. Что бы ни было – говори!
– Денис, – её голос сломался окончательно, превратился в шёпот, в котором едва угадывались слова. – Не спеши радоваться. Пожалуйста. Не спеши.
Гардемарин замер. Пальцы, сжимавшие трубку, побелели.
– Богдан, – выдохнула Катя. – Денис, с Богданом большая беда.
Жигунов перестал слышать гул вентиляции и видеть мигающую лампочку, а заодно сержанта, который сидел за приоткрытой дверью и то ли делал вид, что читает книгу, то ли по-настоящему увлёкся. Остался только голос жены и слова, которые встревожили Жигунова до глубины души.
– Продолжай, Катя, – сказал он. – Всё по порядку. Что случилось, когда и где.
Жена заговорила. Сначала медленно, запинаясь, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя щипцами. Потом быстрее, почти скороговоркой, словно если произносить предложения быстрее, то боль станет меньше.
Случилось это вчера. После уроков. Богдан поссорился с одноклассником – с кем именно, Катя не знала, сын не сказал, а его друзья, которые там присутствовали, назвать имя отказались, сказали, что не хотят стучать, потому что на самом деле «всё вышло случайно». Суть простая: мальчишки поссорились из-за какой-то девчонки. Якобы одноклассник сказал про нее гадость, Богдан заступился, зацепились мальчишки языками, потом и до рукоприкладства дошло. Казалось бы: типичная история, ничего страшного.
– Я спросила классную руководительницу, она сказала, что, по словам очевидцев, схватка была несерьёзная. Так, подростковая потасовка – толкались, хватали друг друга за грудки, поливали грязными словами. Никто даже подумать не мог, что всё закончится так нехорошо.
Мальчишка – одноклассник, имя которого никто не называет – сильно толкнул Богдана обеими руками в грудь. Прямо в область сердца. Удар был вроде бы не сильным, скорее, не удар даре, а тычок, и Богдан, по словам очевидцев, даже не охнул. Просто посмотрел на своего обидчика с каким-то странным выражением, с недоумением вроде как. Потом побледнел и медленно упал. Кто-то из свидетелей происшествия вызвал «Скорую».
– Она прибыли минут через десять – для нашего города это очень быстро, – заметила Катя. Богдан был в сознании, но говорил плохо, путался, жаловался на сильную боль в груди и на то, что не может вздохнуть как следует. Фельдшер сделал кардиограмму прямо в машине и сказал что-то про ишемию. В больнице подтвердили – инфаркт миокарда задней стенки левого желудочка. Ты же помнишь, какие у него раньше были проблемы с сердцем, – сказала Катя, и голос её снова задрожал. – Но ведь вы же его вылечили, твои коллеги в клинике имени Земского, помнишь? И доктор Вежновец говорил, что теперь Богдану до старости жить и радоваться. Разве могло такое случиться? Инфаркт…
– Могло, – грустно подтвердил Денис. Сказал и сам ужаснулся своему голосу – будто не он слова произносит, а кто-то другой, посторонний, даёт справку по телефону. – Сильный стресс плюс прямой удар в проекцию сердца. Может вызвать спазм коронарных артерий. Или отрыв бляшки, если она была. В любом случае – инфаркт.
– Ты меня так успокаиваешь? – спросила Катя с горечью. – Поэтому говоришь, как врач, а не как отец?
Денис вместо очевидного «да» спросил:
– В какую больницу положили Богдана?
Катя назвала. Городская клиническая больница № 3, кардиологическое отделение. Реанимация. Денис мысленно нарисовал себе эту больницу – он знал её, несколько раз там бывал в прошлой жизни. Старое здание, хорошие кардиологи, есть ангиограф. Но реанимация – это неспроста. Там тяжёлые пациенты, круглосуточный мониторинг, катетеры, аппараты ИВЛ на случай ухудшения.
– Что говорят врачи? – спросил он.
– Врач, – поправила Катя. – Я сегодня утром разговаривала с заведующей отделением. Она сказала, что состояние стабильно тяжёлое. Они сделали операцию, но дальше всё будет зависеть только от самого Богдана.
– Анализы? – Денис понимал, что задаёт вопросы, на которые Катя всё равно не может ответить, но не мог остановиться. – Уровень тропонина? Креатинфосфокиназа? Эхокардиографию делали?
– Денис, – голос Кати был усталым. – Я не помню этих слов. Запомнила только «инфаркт», «задняя стенка» и «стабильно тяжёлое». Всё. Это же ты у нас доктор.
Гардемарин закрыл глаза. Прислонился затылком к холодной бетонной стене. Вдохнул. Выдохнул.
– У тебя есть номер отделения?
– Самого отделения нет, только регистратуры.
– А номер заведующей?
Катя грустно усмехнулась.
– Так она и разбежалась.
– Диктуй то, что есть.
Катя назвала цифры.
– Я сейчас позвоню в больницу, – сказал он. – Сам всё узнаю. Ты не переживай. Справимся.
– Денис, – Катя помолчала. – Приезжай. Пожалуйста. Мне страшно. Богдан тебя спрашивал, когда был в сознании. Сказал: «Папа приедет?» А я не знала, что ответить.
– Узнаю про отпуск, – сказал Денис. – Поговорю с начальником. Приеду. Обещаю. Ты там держись. Люблю вас всех. Боже, даже не спросил, как Ниночка.
– С ней всё хорошо.
– Люблю вас всех, крепко обнимаю. Держитесь!
Жигунов положил трубку. Красная лампочка погасла.
– Сержант! – позвал он. – Набери мне вот этот номер, – он протянул листок с цифрами.
– Есть.
Денис взял трубку. Прижал к уху. Гудки шли долго – пять, шесть, семь, восемь. Потом щелчок, и женский голос – усталый, безразличный, казённый:
– Регистратура.
– Мне кардиологическое отделение, пожалуйста.
– Запишите номер.
Ещё гудки. Два, три. Ответили.
– Кардиология, – другой голос, помоложе, но такой же усталый и равнодушный.
– Здравствуйте, девушка, – Денис старался говорить спокойно, хотя сильно волновался. Меня зовут Денис Владимирович Жигунов. Я отец Богдана Жигунова, он поступил к вам вчера. Хотел бы узнать о его состоянии.
Пауза. Слышно, как женщина что-то печатает – медленно, одним пальцем, как будто осваивает компьютер впервые.
– Жигунов Богдан, – говорит она наконец. – Семнадцать лет. Поступил вчера с подозрением на инфаркт. Находится в отделении реанимации.
– Я знаю, – сказал Денис. – Хочу узнать подробности. Какие анализы, какое назначено лечение, какие прогнозы. Мне бы поговорить с лечащим врачом.
Снова пауза. На этот раз более длинная. Медсестра – Денис вдруг понял, что она не представлялась, – вздохнула и произнесла тем же казённым голосом:
– По телефону никаких справок не даём. Это запрещено. Закон о защите персональных данных. Можете приехать лично и пообщаться с лечащим врачом.
– Девушка, поймите, я не могу приехать лично, – сказал Денис. Он почувствовал, как начинает злиться. – Нахожусь в зоне боевых действий. Я офицер, капитан медицинской службы, хирург.
Голос на той стороне трубки не изменился. Ни на йоту. Та же ровная, безразличная интонация человека, который слышит такие речи по десять раз на дню.
– Правила есть правила, – сказала женщина. – Приказ главного врача. Мы не имеем права давать персональную информацию по телефону. Приезжайте лично, и доктор с вами поговорит на все интересующие темы.
– Но как я приеду? – Денис уже начал закипать. – Вы понимаете, где я нахожусь? Я за тысячу километров от Саратова. У меня нет возможности просто взять и приехать.
– Ничем не могу помочь, – отрезала медсестра. – Пусть приходит мать ребёнка. Или приезжайте сами. Всего доброго.
Короткие гудки. Денис стоял с трубкой в руке и смотрел на неё с ненавистью. Потом положил, хотя было сильное желание бахнуть ей об стену, чтоб пластиковые осколки во все стороны.
Он вышел из узла связи, вернулся в хирургический модуль, в ординаторскую. Сел на свой стул. Бумаги никуда не делись. Ручка лежала там же, где бросил. Отчёт по госпитализации ждал продолжения. Мир вокруг был абсолютно, чудовищно нормальным.