Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 78
На следующее утро Раскольников проснулся затемно. Маруся ещё спала – после вчерашней смены она буквально валилась с ног, и Родион не стал её будить. Бесшумно выбрался из-под одеяла, натянул форму и вышел на улицу. Майское утро пахло росой и полынью, где-то вдалеке кричали птицы. Мирная, почти домашняя жизнь. Но Родиону было не до птиц. Он прошёл в гараж, сел в свой «Тигр», достал телефон – тот самый, которым снабдил его куратор из Особого отдела. Открыл ссылку на форум. Логин, пароль – и вот он в разделе, где публиковался «ЛетАписец».
Новый пост. Дата – вчерашняя. Время – почти полночь.
После нескольких месяцев молчания Свиридов – а Родион уже не сомневался, что это он – снова взялся за перо. Руки слегка дрогнули. Неужели тот, кого он подозревал, решил вернуться к своему опасному хобби? Или это проверка? Или сигнал своему покровителю, что всё спокойно?
Название фельетона было выведено крупным шрифтом, под ним – привычный уже ядовитый подзаголовок. Раскольников начал читать.
Бомба или Сказ о том, как лечить недуг регламентом. Фельетон в четырёх картинах с прологом и эпилогом.
Пролог.
Те, кто читал мои предыдущие сочинения, наверняка помнят Ивана Оленевича Растеряхина – недополовника, пытавшегося навести порядок в госпитале с помощью оладушек и конкурсов красоты среди контуженых. Финал этой эпопеи был предсказуем: не выдержав экзистенциального накала, Иван Оленевич начал проводить планерки в три часа ночи. Когда же он попытался построить лежачих больных в колонну по четыре для прохождения торжественным маршем, его аккуратно приняли люди в белых халатах без погон. В мягкой палате Растеряхину, говорят, даже понравилось: там от него никто не требовал рапортов о психологическом состоянии клумбы, а санитары не оспаривали калорийность борща.
На образовавшуюся административную вакуум-дыру прислали новую начальницу.
Феоктиста Панкратьевна Бомбардирская материализовалась под вечер. Дождь хлестал как из брандспойта, ветер в панике раскачивал фонари. Даже старые, повидавшие виды воробьи попрятались по щелям: они спинным мозгом чуяли, что надвигается тектонический сдвиг.
Бомба – именно так обитатели госпиталя окрестят её через час после прибытия (но к чёрту хронологию!) – вышла из машины, вытянулась во весь свой монументальный рост и замерла. Дождь обтекал её по касательной, боясь намочить петлицы. Ветер позорно стих перед анатомической мощью её пятого размера бюста и сорок пятого размера сапог. Она припечатала автомобильную дверцу с такой силой, что у водителя до сих пор дёргается правый глаз и не слышит ухо с той же стороны.
– Доложить обстановку! – рявкнула она в темноту, но попала точно в подсознание дежурного.
Старший лейтенант медицинской службы – человек, которого не брали ни осколки, ни министерские проверки, переживший три командировки в тыл и одного бешеного енота в палате интенсивной терапии, – вдруг обнаружил, что напрочь забыл имя собственной матери. Он докладывал десять минут, стремительно превращаясь в обитателя морей под проливным дождем. Бомба слушала, поджав губы так, что они образовали идеально прямую линию. В её глазах застыло по айсбергу, каждый из которых мог бы в одиночку пустить на дно по «Титанику».
– Анархия, – выдохнула она наконец, и от этого выдоха у лейтенанта зашевелились волосы на затылке. – Хроническое разжижение дисциплины. Завтра к девяти утра пошаговый план дезинфекции этого хаоса мне на стол!
Старший лейтенант дернулся было уточнить границы хаоса, но Бомба одарила его взглядом такой плотности, что офицер мгновенно осознал: еще один звук – и он оформит инвалидность по части душевного здоровья. Теперь его стратегическая цель сводилась к двум пунктам: выжить и слиться с интерьером. А в идеале – эволюционировать в муху и улететь через форточку.
КАРТИНА ПЕРВАЯ, в которой читатель знакомится с новыми порядками.
Утро началось с монументального построения. Бомба лично выгнала на плац весь персонал и ту фракцию пациентов, которая была способна вертикализировать тело. Те, кто вертикализироваться не мог, лежали на носилках. Их тоже выстроили – строго по росту и с учетом угла наклона подушек. Естественно, под её личным и чутким руководством.
– Сегодня я подвергну тотальной ревизии абсолютно всё, – объявила Бомба, буравя взглядом застывший строй. – От стерильной операционной до нестерильной выгребной ямы. От чердачных пауков до подвальных крыс. Если я обнаружу хотя бы одну пылинку, посмевшую лечь вне утвержденного графика, – уволю всех, включая неодушевленный инвентарь!
Ходили слухи, что местная бригада дворников в ту же секунду в полном составе написала рапорты о переводе в штурмовую авиацию: там, на передовой под зенитным огнем, им казалось безопаснее.
Бомба двинулась по палатам. Следом, бледнея, семенил адъютант с блокнотом, замыкали шествие два санитара-тяжеловеса для психологической подстраховки. Каблуки новой начальницы вбивались в линолеум со звуком работающего копра для забивания свай.
В первой палате на свою беду обнаружился выздоравливающий боец, коротавший досуг высокоточной стрельбой из рогатки по мухам. Все летающие цели в радиусе трех метров были ликвидированы; боец тихо исходил гордостью. Завидев Бомбу, снайпер попытался спрятать орудие преступления под матрасом, но законы физики были против него.
– Это что за партизанщина? – ледяным тоном осведомилась Феоктиста Панкратьевна, конфискуя метательное орудие. – Почему техника не стоит на балансе части? Где рапорт на моё имя? Где виза финансового отдела, одобряющая нецелевое расходование эластичных бинтов на нужды баллистики?!
– Так это... мухи же, товарищ полковник, – робко кашлянул боец. – Нарушают санитарный режим путем жужжания.
– Мухи, – отрезала Бомба, – в штатном расписании не значатся. Присягу они не принимали, ВВК не проходили, на вещевом довольствии не стоят. Следовательно, ведение боевых действий против некомбатантов без согласования сверху категорически запрещено внутренним регламентом! Назначаю вам исправительные работы: инвентаризация тумбочки по нормативу – три подхода по десять минут с фиксацией результатов.
Рядовой шуршал тумбочками трое суток. К концу срока он наизусть помнил молекулярный состав каждой полки, включая заначку санитара Вовы – пару парадно-выходных носков, источавших амбре такой убойной силы, что их впору было передавать в войска РХБЗ в качестве химического оружия.
Во второй палате Бомба застукала медсестру, которая накладывала повязку и одновременно инструктировала раненого, как правильно прищипывать герань на подоконнике. Герань колосилась, раненый млел, медсестра порхала.
Бомба вросла в порог.
– Ваш профиль по диплому? – спросила она голосом, от которого на окне заиндевела даже неприхотливая флора.
– Медсестра... – пискнула девушка, выронив стерильный бинт.
– А кто у нас в госпитале назначен приказом на должность Главного по флоре?
– Никого нет…
– Ах, никого? – сладко, как сирена перед бомбежкой, пропела Феоктиста Панкратьевна. – Значит, ботанический элемент занимается самоволкой? Сам себя орошает? Сам, в порядке личной инициативы, выбирает угол наклона к солнцу? То есть цветет и пахнет безо всякого утвержденного регламента и дисциплины?!
Медсестра открыла рот, но издала лишь ультразвук. Герань, судя по всему, попыталась втянуть листья обратно в горшок.
– С завтрашнего дня, – отчеканила Бомба, – в штатное расписание вводится должность младшего специалиста по комнатному растениеводству. Оклад – полставки санитара. Премиальные – за каждую выжившую фиалку, прошедшую строевой смотр. А вы, – её палец вонзился в сторону медсестры, – отправляетесь на курсы тактической переподготовки. Тема: «Анатомическое отличие марлевого отреза от портянки для начинающих».
Медсестра разрыдалась. Герань пустила горький сок.
В третьей палате буйствовал вечер фронтовой самодеятельности. Один боец терзал гитару, второй выводил песни Цоя, а третий – ветеран без обеих ног – яростно отбивал ритм костылем по паркету. Бомба зашла аккурат на строчке «Когда твоя девушка больна».
Гитара подавилась аккордом. Вокал испуганно захлебнулся. Костыль завис в воздухе, нарушая закон всемирного тяготения.
– Кто санкционировал несанкционированные акустические колебания? – спросила Бомба, и в её голосе звенел абсолютный, космический вакуум.
– Так мы же... для души, – пролепетал гитарист, заслоняясь инструментом как противоосколочным щитом.
– Душа, – задумчиво протянула Бомба, и на секунду всем показалось, что сейчас случится чудо и она улыбнется. Но чуда не произошло. – Душа, товарищи бойцы, Единым регламентом не предусмотрена. Ни в одной из известных мне редакций. А раз её нет в приложениях и перечнях, то с точки зрения нормативно-правовой базы данный орган у вас отсутствует.
Она обвела палату грозовым взглядом.
– Концерт прекратить. Струнный инструмент – на склад РАВ на ответственное хранение. Опорно-двигательный костыль – на переучет в вещевую службу части. Исполнителям – десять нарядов по пищеблоку вне очереди. Душа им, видите ли, потребовалась! Анархисты! Я вас научу Регламент любить!
КАРТИНА ВТОРАЯ, в которой Бомба берётся за кухню.
Пищеблок неожиданно стал для Феоктисты Панкратьевны личным Ватерлоо и источником перманентного тика. Впервые переступив его порог, она осознала: именно здесь, среди кастрюль, окопался главный враг – гастрономический сепаратизм и кулинарная махновщина.
– Старший повар! – гаркнула она, входя в царство пара. – Огласите суточную раскладку продуктов на обед!
Повариха Маруся, женщина тертая и повидавшая немало начальников, без дрожи в голосе перечислила меню. Бомба слушала, и её лицо каменело, превращаясь в бланк строгой отчетности.
– Где диетолог? – ледяным тоном спросила она. – Почему меню-раскладка нарушает технологический регламент? Почему калорийность борща не просчитана до сотых долей калории? Почему документ составлен на обрывке обоев карандашом, а не на бланке государственного образца?
Маруся тяжело вздохнула. Она знала, что этот бюрократический апокалипсис неизбежен.
– Диетолог уволился, – хмуро ответила повариха. – Две недели как. Сбежал лечить ожирение у котов в соседний поселок. У них, говорит, аудитория благодарная: хвостатые жалоб в прокуратуру не пишут и отчетов по расходу гречки не требуют.
– Немедленно объявить всеобщую мобилизацию диетологов! – скомандовала Бомба. – Зарплата – согласно штатному тарифу плюс надбавка за вредность. А пока, старший повар, будете составлять меню собственноручно под моим личным надзором. Каждое блюдо – в трех экземплярах. На каждый экземпляр – синий оттиск печати и личная подпись.
– А если печать от жирных рук сотрется? – съязвила Маруся, надеясь на остатки здравого смысла.
Но здравый смысл в этом госпитале не ночевал.
– Восстановите, – отрезала Бомба. – Вырежете ножом, выпилите ложкой, а если надо – выгрызете зубами. И не надо так на меня смотреть, старший повар. Зубы у вас, я вижу, коренные, крепкие. Раз можете сырую морковь в суп крошить – значит, и герб на каучуке воспроизведете.
Маруся вздохнула и пошла точить резцы. Зубы у неё и правда были железные. Печать она, конечно, восстановила, но после этого госпиталь пришлось экстренно переименовывать, так как на оттиске вместо двуглавого орла четко отпечатался силуэт кухонного половника.
КАРТИНА ТРЕТЬЯ, в которой Бомба проверяет документацию.
Бумаготворчество было единственной, подлинной и всепоглощающей страстью Феоктисты Панкратьевны. Она могла сутками напролет перебирать накладные, акты списания и объяснительные. В такие минуты в её глазах разгоралось такое пламя, какое не снилось никакому Ромео под балконом Джульетты.
Как-то раз она вызвала к себе старшину медицинской службы и ласково потребовала отчет по расходу перевязочных материалов за отчетный квартал.
– Вот, товарищ полковник, всё до ниточки... – пролепетал старшина, протягивая пухлую папку. Руки его исполняли бодрое тремоло.
Бомба открыла папку. Страницы полетели с такой скоростью, что старшина мысленно начал молиться, как бы целлюлоза не воспламенилась от кинетического трения.
– Так-с, – наконец процедила Бомба, зафиксировав страницу. – Здесь указано, что бинтов медицинских марлевых израсходовано три тысячи семьсот сорок два метра. А в приходной ведомости на ту же дату числится ровно четыре тысячи. Где еще двести пятьдесят восемь метров материи, старшина? Растворились в эфире? Нарушили регламент хранения?
– Так ведь... в брак ушли, наверное, – заикаясь, выдавил старшина, чувствуя, как по хребту течет ледяной пот. – Рвутся при вскрытии упаковок... Нитки гнилые...
– Ах, в брак? – Бомба улыбнулась так нежно, что старшина тут же захотел окопаться в полный рост прямо под линолеумом. – Ах, порвались? Вы у нас, я гляжу, не просто каптерщик, вы у нас физик-ядерщик! Вам диссертацию надо защитить на тему: «Пространственно-временной континуум и круговорот марли в условиях прифронтового бардака».
Старшина пошел пятнами. Спорить с Бомбой было так же эффективно, как переубеждать несущийся под гору поезд.
– Переписать, – скомандовала Бомба, мгновенно вернувшись в режим вечной мерзлоты. – К утру. Чтобы каждый сантиметр был привязан к конкретной ране, конкретному анамнезу и конкретному пациенту с указанием его группы крови и девичьей фамилии матери. И чтоб никаких «порвалось». Иначе, старшина, я отправлю вас в лабораторию – лично исследовать круговорот мочи в природе. Экспериментальным путем. С ежечасным заполнением графиков.
Старшина ушёл, тихо матерясь на латыни. Позже в курилке шептались, что он строчил отчет до первых петухов, а потом еще три недели падал в обморок при виде обычного рулона туалетной бумаги.
КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ, в которой читатель узнаёт мораль.
Эта история, как и все мифы о Бомбе, не имеет финальной точки. Потому что Феоктиста Панкратьевна никуда не делась. Она – константа. По сей день марширует по коридорам, устраивает обыски в тумбочках и строит по стойке «смирно» даже тех, кто до её прихода вообще позабыл о существовании нижних конечностей.
– Регламент – это религия, – любит повторять она, поправляя портупею. – Кому не нравится моя церковь – пишите рапорт на перевод в другие секты.
Дворники, к слову, рапорты так и пишут – ежедневно. Но Бомба их не подписывает. Потому что некому будет утилизировать макулатуру – ту самую, которую Феоктиста Панкратьевна производит тоннами в виде забракованных отчетов, переписанных ведомостей и изгрызенных зубами поваров печатей.
ЭПИЛОГ
Читатель! Если судьба забросит тебя в госпиталь под крыло Феоктисты Панкратьевны Бомбардирской – притворись элементом ландшафта. Не пой Цоя, не расчехляй рогатку, не дыши на герань и упаси тебя небо организовывать кружки художественной резки по гипсу. Сиди тихо, инвентаризируй тумбочку по секундомеру и благодари провидение, что тебя еще не припахали к курсам повышения квалификации по поливке кактусов в условиях радиационной угрозы.
Потому что Бомба не прощает ошибок. Особенно тем, кто просто стоял рядом и дышал не в такт с Единым регламентом».
Раскольников дочитал до конца и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Фельетон был злым. Талантливым. Опасным. «Что ты задумал, Свиридов? – подумал Родион, откладывая телефон. – Зачем снова заявил о себе после долгого молчания? И кто тот полковник, который прикрывает тебя и разрешает кусать руку, которая кормит?»
Ответов не было. Только азарт охотника, напавшего на след.