Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 80
Гардемарин смотрел на разложенные перед ним истории болезней и операционные журналы, но буквы расплывались, превращаясь в бессмысленные строчки. Перед глазами навязчиво, до боли четко стоял Богдан. Тот самый мальчик с фотографий, которые Катя бережно хранила в семейном альбоме и однажды показала мужу, чтобы восстановить всё то, что он пропустил, а потом так старательно стремился наверстать. Теперь врач мысленно листал толстые картонные страницы, вспоминая.
На первом снимке, десятилетней давности, Богдан был совсем маленьким: вихрастый, угловатый, с синяком на скуле после падения с велосипеда. На следующем – чуть старше, в новенькой форме и с большущим букетом роз на первой школьной линейке. А на последнем, недавнем фото – уже подросток, колючий, несговорчивый, со сложным, по-мужски упрямым взглядом.
Жигунов восстанавливал в памяти не только кадры, сделанные словно в прежней жизни, а ещё те яркие моменты, которые были совсем недавно, когда ему удалось вырваться в отпуск, и он провёл его со своей семьёй. Как они катались по Саратову, ходили в кафе и гуляли по набережной, как ездили на Волгу купаться и загорать. Все тогда было прекрасно и по-семейному душевно, а теперь вдруг сын лежит в реанимации с инфарктом миокарда. В семнадцать лет! Диагноз этот казался Денису, учитывая весь его врачебный опыт, абсолютно противоестественным.
В своей практике он никогда ничего подобного не видел. Память подсказала лишь одного человека, который пережил подобное в молодости, точнее в двадцать девять лет. Это был земляк доктора Жигунова, Народный артист СССР Олег Табаков. В молодости тот настолько эмоционально отнесся к актёрской профессии, что едва не погубил свое сердце.
Тонкая пластиковая дверь ординаторской легко отворилась. В комнату вошел Дмитрий Соболев. Он выглядел задумчивым после утреннего обхода палат интенсивной терапии. Собирался было напомнить про квартальные медицинские отчеты, которые начальник госпиталя потребовала сдать к вечеру, но, взглянув на Гардемарина, замер на пороге.
– Денис? – тихо спросил Дмитрий. – Что с тобой? Ты очень бледный. Неважно себя чувствуешь?
Жигунов с трудом заставил себя поднять голову. Онемевшие губы хотели привычно вытолкнуть короткое «ничего», но горло перехватило.
– Катя звонила, – негромко произнес он. – Родила. Мальчик. Пятьдесят один сантиметр, три килограмма семьсот граммов. Дмитрием назвали. В твою честь, между прочим.
Соболев замер, переваривая услышанное. Секунду его лицо оставалось неподвижным, а затем мгновенно преобразилось, расплывшись в широкой, искренней улыбке. Позабыв про усталость, он шагнул к столу, подхватил Дениса, потом крепко обнял.
– Дружище! – очень громко, не скрывая радости, воскликнул Дмитрий. – Чего же ты молчишь? Ты – отец! В третий раз отец! Димка – отличное имя, крепкое. Поздравляю! Катюше передавай привет, как только связь поймаешь. Скажи, что я горжусь! И спасибо, что в мою честь! Кстати, если что, то крёстным буду обязательно я, иные кандидатуры даже не рассматривайте.
Он хлопал Дениса по спине, а тот безвольно позволял другу выплескивать эмоции, хотя внутри у него не было ни капли радости. Вообще ничего. Только глухая, леденящая пустота, в которой искрами вспыхивали и гасли обрывки недавнего сумбурного разговора с женой. В голове не вмещались одновременно два полюса: новорожденный сын дома, а старший – в реанимации, в стабильно тяжелом состоянии.
Соболев быстро уловил неладное. Он ослабил хватку, отстранился и пристально вгляделся в глаза друга. Улыбка медленно исчезла с его лица.
– Денис, – уже совершенно другим, серьезным тоном произнес заведующий отделением. – Что-то еще? Не молчи, что случилось?
Жигунов глубоко вздохнул, ощутив, как в горле встал нервный ком.
– Богдан, – выдавил из себя. – У него инфаркт. Вчера вечером. Глупая потасовка в школе, сильный удар кулаком прямо в область груди. Сейчас реанимации. Я пытался пробиться к ним по связи – глухая стена. Ссылаются на инструкции, велят приезжать лично. Мои аргументы про госпиталь и службу слушать не хотят. Катя, сам понимаешь, не может просто оставить малыша и поехать. Не тащить же его с собой в больницу.
– А родители Кати?
– Им лучше туда не ездить. Переволнуются, и так все на нервах. Не хватало ещё, чтобы им там плохо стало.
Соболев опустился на стул напротив Дениса.
– Инфаркт в семнадцать лет... – негромко повторил. – Но учитывая, что у твоего сына было раньше, то, прости конечно, удивляться нечему. Он же перенёс такую сложную операцию. С другой стороны, как иначе? Мальчишки, пубертатный возраст. Сплошные эмоции, с которыми они совладать не в состоянии. Даже те, кому волноваться категорически запрещено нами, врачами. Подробности, иначе говоря, тебе неизвестны. Детали того, в каком состоянии, чем и как лечат?
– Я ничего не знаю, Дима, – глухо отозвался Денис. – Ровным счетом ничего. Потому что со мной разговаривают, как с прохожим с улицы. То есть, с формальной точки зрения, я их, конечно, понимаю. Звонит какой-то мужик, представляется отцом ребенка. Мало ли. Нынче такие времена, что по телефону лучше вообще ни с кем не разговаривать, кого не знаешь. И все-таки… – Гардемарин стиснул кулаки, – так бы врезал этой… по зубам.
Соболев задумчиво потер переносицу – этот жест всегда означал, что он ищет решение. Потом Дмитрий поднялся, принялся мерить шагами тесную ординаторскую: от заваленного медицинскими картами стола до окна, от окна обратно к двери. На третьем круге остановился.
– Слушай, – с надеждой в голосе произнес завотделением. – У нас же есть Элли Печерская. Она сейчас, как главврач, в комитете по здравоохранению большой вес имеет, всех знает. Может, у нее найдутся прямые выходы на руководство саратовского облздрава? В нашей системе ведь как: чиновник чиновника всегда поймет. Спустят из министерства команду сверху, и больничные медики мигом заговорят. И диагноз разжуют, и результаты анализов отдадут, и прогнозы честные дадут.
– Печерская? – Денис с сомнением посмотрел на товарища. – Дима, ты забыл? Она же сама на последних сроках. Со дня на день родит. К тому же, помнишь, ей недавно операцию сделали. Нельзя ей сейчас такие нервные задачи подкидывать, категорически.
– Понимаю, – Соболев на секунду замер у окна. – Но послушай, вдруг она уже благополучно родила? А если даже еще нет – Элли человек слова. Она не станет отказываться, а просто поможет через знакомых. Ей это пары звонков стоит, а для тебя – сбережённые нервы. Не откажет она, поверь.
– Не откажет, я знаю ее, – тихо согласился Денис. – Но дергать женщину, которая, возможно, прямо сейчас находится в родильном зале, – последнее дело. Даже ради сына.
Соболев снова замолчал, уставившись в стену. Затем он решительно кивнул, отгоняя сомнения.
– Ладно. Раз этот вариант откладываем, действуем напрямую. Идем к Рубцовой.
– К Гренадёрше? – Денис искренне изумился. – Зачем?
– Затем, дружище, что твое место сейчас не здесь, а у койки сына в Саратове, – отрезал Соболев. – Такие узлы по телефону не разрубаются. Они требуют личного присутствия, значит, мы его обеспечим. Завтра на рассвете в районный центр идет колонна. Там сядешь вертушку до областного аэродрома. Там купишь билет на гражданский рейс и вперед, в Саратов. Пробудешь там столько, сколько потребуется: вытрясешь из завотделением всю подноготную, добьешься разговора с лечащим врачом, проведаешь сына. Но для этого тебе нужен официальный отпуск. Хотя бы дней на семь.
– Рубцова не подпишет рапорт на отпуск, – покачал головой Гардемарин.
– Не подпишет, если придешь к ней с пустыми руками и начнешь просто просить. А если аргументированно? Если объяснить, что речь идет о ведущем хирурге, у которого старший сын на грани жизни и смерти, и что психологическое состояние отца напрямую влияет на качество его работы у операционного стола? Ты же не сможешь хладнокровно оперировать, пока не узнаешь, что с Богданом.
– Смогу, – тихо, но твердо перебил Денис. – Я всегда могу. Это моя работа, Дима. Пациент на столе не виноват в том, что происходит у меня дома.
Соболев посмотрел на него с недоверием.
– Ты сейчас сам-то в это веришь? Посмотри на свои руки, они же ходуном ходят.
Денис промолчал, пряча ладони в карманы форменной куртки. Крупная дрожь действительно выдавала его с головой.
– Ладно, идем, – Соболев решительно махнул рукой в сторону выхода. – Попытка не пытка. В конце концов, Рубцова тоже человек, хоть и Гренадёрша. В конце концов, она женщина, есть же у нее сердце.
Они вышли из ординаторской и скорым шагом направились в административный модуль. Было обеденное время, и коридор, ведущий до кабинета Рубцовой, казался непривычно пустым: в отличие от времён Романцова, с приходом нового командира части служащие старались здесь показываться как можно реже. Единственный, кто не пытался сбежать отсюда, был старший сержант Свиридов. Хотя многим оказалось, что Таисия Петровна после назначения заменит его кем-нибудь другим, но нет, пока Константин оставался на своем месте.
Хирурги вошли в приемную. Свиридов вопросительно посмотрел на них.
– Здравия желаю.
– У себя? – спросил Соболев, кивнув на дверь.
– Так точно, – ответил старший сержант и хотел было подняться, чтобы пойти к майору и предупредить о визитёрах, но старший хирург сделал останавливающий жест рукой:
– Сиди, мы сами.
Он подошел к двери и трижды постучал.
– Войдите, – донесся изнутри резкий, привыкший отдавать приказы голос.
Они переступили порог. Рубцова сидела за письменным столом. Высокая, широкоплечая, с безупречно ровной, короткой стрижкой и цепким взглядом серых глаз. На её рабочем столе господствовал строгий порядок. Никакого завала из бумаг и личных вещей. Все папки сложены в ровные стопки по краям. Ручки и карандаши в подставке.
Таисия Петровна медленно подняла голову от документов. Ее холодный взгляд переместился с Соболева на Жигунова. Опытному руководителю и медику, прошедшему не одну горячую точку, хватило этой секунды, чтобы понять: офицеры пришли не с плановым докладом.
– Капитан Жигунов, – ровно произнесла она, слегка прищурившись. – Выглядите паршиво. Что стряслось?
Денис сделал шаг вперед, автоматически принимая строевую стойку.
– Товарищ майор, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и по-военному четко. – У меня тяжелая семейная ситуация. Моя жена, Екатерина, вчера родила сына, с ней и ребенком все в порядке. Это первое. Второе – мой старший сын, Богдан, семнадцать лет, вчера поступил в кардиологическое отделение больницы Саратова с диагнозом «инфаркт миокарда». Состояние тяжелое, находится в реанимации. Я прошу предоставить мне внеочередной отпуск сроком на семь дней для выезда в Саратов и решения вопросов, связанных с лечением сына.
Он замолчал. Рубцова слушала, не перебивая. Её лицо не изменилось ни на йоту – никакого сочувствия и удивления.
– Сочувствую, капитан, – сказала она. – Правда сочувствую. Но я не могу предоставить вам отпуск.
– Товарищ майор, – вмешался Соболев, – может быть, вы всё-таки...
– Я не закончила, – Рубцова перевела на него взгляд, и он мгновенно замолчал. – Вы находитесь на военной службе, капитан. Я не имею права предоставить вам внеочередной отпуск без документального подтверждения тяжёлой болезни близкого родственника. На этот счет существует приказ, с которым вы были ознакомлены.
– Так точно, был, – сказал Денис упавшим голосом.
– Пока я не увижу официальную бумагу из больницы – на бланке, с печатью, подписью главного врача и диагнозом, – не могу подписать приказ о предоставлении вам отпуска. Это не моя прихоть, а закон. Нарушать его я не намерена при всем сочувствии к вашему сыну.
Гардемарин молчал. Он понимал, что она права. И от этого понимания становилось только хуже, потому что правда оказывалась бетонной стеной, о которую разбивались все его отцовские порывы.
– Товарищ майор, – сказал он. – Но я не могу получить эту бумагу. Мне не дают информацию по телефону. А приехать и взять её лично я не могу, потому что вы не даёте отпуск. Замкнутый круг.
Рубцова посмотрела на него долгим взглядом.
– Знаете, капитан, – сказала она задумчиво, – не всё решается через бумажки. Они для отчётности. Вопросы решаются через людей. У вас есть знакомые в саратовском облздраве? В Москве? Кто угодно может позвонить главному врачу той больницы и спросить: «Вы чего творите, у вас офицер Родину защищает в прифронтовом госпитале, у него сын в реанимации, а вы информацию не даёте?» После такого звонка они не только всё расскажут, они ещё и отчёт пришлют факсом на тридцати листах.
Денис задумался. Знакомые в Саратовском облздраве? Он не был дома уже три года. Все контакты устарели, люди поменялись, телефоны не работают. В Москве – только несколько коллег по медицинским конференциям, но вряд ли они обладают достаточным весом, чтобы давить на главврача.
– Нет таких знакомых, – сказал он.
– Тогда ищите. Через друзей, родственников, соцсети. Сейчас это проще, чем кажется. Кто-то из ваших знакомых наверняка знает кого-то в саратовской медицине. Рычаги всегда есть. Просто нужно время, чтобы их найти.
– Но у меня нет времени, – сказал Денис. – Мой сын в реанимации.
Рубцова посмотрела на него с выражением усталой жалости.
– Капитан, – сказала она тихо. – В реанимации лежат сотни людей по всей стране каждый день. Я понимаю, что для вас здоровье сына – приоритет номер один. Но для системы, простите за прямоту, это статистика. Вам придётся действовать, как было сказано. Идите. Думайте. Я распоряжусь, чтобы вам дали возможность звонить в Саратов каждый день по военной связи. Это максимум, что могу сделать.
Денис открыл рот, чтобы возразить, но Рубцова подняла руку.
– Свободны, капитан.
Он вышел. Соболев – за ним. В коридоре оба остановились. Денис прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Дмитрий стоял рядом и молчал. Молчание затягивалось.
– Ну что, – сказал наконец Гардемарин. – Идём думать.
– Идём, – согласился Соболев.
Они вернулись в ординаторскую. Денис сел на свой стул, но медицинские карты трогать не стал. Завотделением сел напротив и сказал:
– Значит, так. У нас есть следующие варианты. Первый – звонить в больницу снова и снова, пока не наткнёшься на человека, которому не всё равно. Но это как биться головой об стенку. Второй – найти кого-то в Саратове, кто сможет приехать в больницу лично. Твой друг, знакомый. У тебя есть в Саратове такие?
Денис кивнул головой.
– Я знаком с парой военных медиков. Но они в госпитале, а Богдан – в гражданской больнице. Это разные миры.
– Третий вариант. Печерская. Я понимаю, что она на сносях. Но, может быть, она уже родила? Или если не родила, то хотя бы сможет дать контакт кого-то из своих людей в комитете по здравоохранению. Не обязательно ей самой этим заниматься. Пусть кто-то другой позвонит.
Денис подумал.
– Четвёртый вариант, – сказал он. – Звонить не отделение, напрямую главврачу. Найти его мобильный телефон. Через кого-то из саратовских знакомых. У меня есть один человек – профессор с кафедры, у которого я учился.
– Так звони ему, – сказал Соболев.
– Сейчас? – Денис посмотрел на часы. – В Саратове уже вечер. Профессору под восемьдесят, он может спать.
– А твой сын в реанимации, – жёстко сказал Соболев. – Прости, но выбирай приоритеты.
– Тоже верно, – решительно сказал Гардемарин и поднялся. – Пойду на узел связи.