Яд по капле.
— Не обижайся, Валь, — сказала Илона, дотронувшись до её рукава, — но Наташа мне вчера призналась кое-в чем... Ты только не принимай близко к сердцу.
Валентина смотрела на неё. Илона сидела напротив, в пальто с меховым воротником, с браслетами на обоих запястьях, и смотрела так участливо, что у Валентины сразу что-то насторожилось внутри. Она ещё не знала — что именно.
— Говори уж, — сказала она.
— Ну, Наташа считает... — Илона вздохнула, будто ей это давалось с трудом. — Она считает, что тебе не везло в жизни. Что ты неудачница, в общем.
Валентина не ответила.
За окном шумел октябрьский двор — кто-то гнал листья метлой, пахло сырой землёй и горелыми ветками. Илона ещё что-то говорила, что-то про «она это сказала не со злости», но Валентина уже не слушала.
Неудачница.
Тридцать восемь лет Валя с Наташей знали друг друга. С тех самых пор, когда обе пришли на фабрику молоденькими, в одинаковых синих халатах, и встали за соседние станки. Они вместе ходили в декрет — с разницей в три месяца. Вместе хоронили родителей. Вместе пережили девяностые — без денег, без уверенности, с детьми на руках. Сейчас внуков вместе растили, перезванивались каждый день, иногда по два раза.
И вот — неудачница.
Илона к тому времени уже ушла, попрощавшись с улыбкой. Браслеты звякнули в подъезде. Валентина осталась сидеть на кухне одна.
***
Илона появилась в их жизни восемь месяцев назад. Сняла квартиру напротив Наташиной — через площадку. Въехала с двумя чемоданами и с таксистом, который тащил за ней сумки. Наташа столкнулась с ней в лифте и — Наташа есть Наташа — сразу заговорила, предложила помочь, пригласила на чай.
— Представляешь, Валь, такая интересная женщина, — рассказывала потом Наташа по телефону. — Разведённая, детей нет, говорит, что устала от Москвы и решила пожить здесь. Сама из Воронежа, вернулась к корням. Одевается очень стильно. И разговаривает так складно, обо всём.
Валентина тогда не придала этому значения. У Наташи всегда водились новые знакомые — она была из тех, кто легко сходится с людьми, открыто и без задней мысли. Это было одно из её качеств, за которое Валентина её давно и прочно любила.
С Илоной Валентина познакомилась через месяц — Наташа позвала их обеих на именины. Та пришла в тёмно-красном, с янтарным ожерельем, немного опоздала и вошла так, будто именины были у неё. Поцеловала Наташу, пожала руку Валентине, окинула взглядом стол и сказала:
— Ой, как у вас уютно. По-домашнему.
Что-то в этой фразе Валентине не понравилось. Она не смогла бы объяснить — что именно. Тон, может быть. Или пауза перед «по-домашнему». Но она промолчала, потому что Илона улыбалась открыто, и придираться было не к чему.
Дальше Илона стала бывать у Наташи часто. Она жила через площадку — далеко ходить не надо. Звонила в дверь запросто, без предупреждения. Раза два в неделю они куда-нибудь ездили вместе — на машине, у Илоны была серая иномарка. То в торговый центр на другом конце города, куда Наташа сама никогда не добралась бы, то в кафе, то на рынок. Из этих поездок Наташа возвращалась то с шарфом, то с помадой — Илона любила угощать, и Наташа немного смущалась, говорила «да зачем ты», но шарф взяла, и помаду взяла, и сапоги однажды тоже взяла.
Валентина узнавала всё это из их ежедневных разговоров. Наташа рассказывала охотно, без умысла — просто рассказывала, как рассказывают о новом знакомом, которым немного очарованы.
— Она столько всего знает, Валь. Была в Италии три раза. И в Турции, не в этих вот отелях с шведским столом, а по городам ездила, с экскурсиями.
— Ну и хорошо, — отвечала Валентина.
— А ты приходи ко мне в субботу, она тоже придёт, посидим все вместе.
— Посмотрим.
В ту субботу Валентина не пришла. Было дело с внуком — Серёжа заболел, надо было сидеть. Потом выяснилось, что они с Илоной провели весь день вдвоём и ходили куда-то ужинать. Наташа рассказала об этом мимоходом, не думая, что это может быть что-то важное.
А потом появилась Илона на кухне у Валентины — с участливым лицом и браслетами — и сказала про неудачницу.
***
Валентина три дня думала, звонить Наташе или нет.
Она перебирала в голове всё, что знала. Тридцать восемь лет — это не шутка. Тридцать восемь лет — это больше половины жизни. Это когда знаешь, как человек дышит во сне, потому что вместе ездили на базу отдыха в девяносто седьмом и ночевали в одном номере на двоих. Это когда понимаешь, что она злится — по тому, как ставит чашку на стол. Это когда можно позвонить в половине первого ночи и сказать: «Наташ, мне плохо» — и она не спросит почему, а скажет «еду».
Неудачница.
Могла ли Наташа такое сказать? Вот так — чужому человеку, которого знает без году неделя, про подругу, которую знает почти сорок лет?
Валентина не знала. И в этом «не знала» было что-то очень нехорошее — потому что раньше она знала точно.
На четвёртый день позвонила Наташа.
— Валь, ты куда пропала? Уже три дня молчишь.
— Дел много было, — сказала Валентина.
— Ты в порядке?
— В порядке.
Пауза. Наташа умела чувствовать такие паузы — за тридцать восемь лет научилась.
— Что-то случилось?
— Нет. Всё нормально.
— Валь.
— Наташ, правда, всё нормально. Просто устала немного.
Они поговорили ещё немного — про погоду, про Серёжин насморк, про то, что картошку надо было закупить раньше, потому что сейчас цены выше. Повесили трубки. Валентина сидела с телефоном в руке и думала, что не решилась спросить. Не спросила напрямую «Ты это говорила? Ты вправду так думаешь?».
Не спросила — потому что боялась ответа.
***
Илона пришла снова через неделю. На этот раз с тортом — коробочка из кондитерской, с ленточкой. Сказала, что проходила мимо и зашла просто так.
Валентина поставила чайник. Деваться было некуда.
За чаем Илона говорила о разном — о погоде, о соседях, о том, что в центре открылась новая выставка. Говорила легко, перескакивая с темы на тему, и улыбалась той своей улыбкой, которую Валентина уже научилась замечать — чуть шире, чем нужно.
— Ты с Наташей давно дружишь, — сказала Илона вдруг, без перехода.
— Давно.
— Заметно. Она тебя очень ценит, — пауза. — Только, знаешь... я заметила — она иногда расстраивается. Когда ты не приходишь, когда занята. Говорит, что ты стала холоднее в последнее время. Что раньше вы были ближе.
Валентина поставила чашку.
— Когда это она говорила?
— Ну, в разговоре как-то. Мы сидели, она вспоминала, как вы вместе работали. И сказала — Илона, ты не замечала, что Валя в последнее время какая-то отстранённая? Я не стала ничего говорить тогда, но потом подумала — лучше ты узнаешь от меня, чем от кого другого. Еще наговорит чего…
— Что наговорит?
Илона развела руками — мол, кто знает.
Валентина смотрела на неё. Илона смотрела взаимно — с тем же участием, с той же улыбкой. Янтарное ожерелье красиво лежало на тёмно-синей блузке.
— Спасибо за торт, — сказала Валентина. — Мне скоро надо идти.
Илона встала легко, без обиды, поправила воротник.
— Конечно. Ты звони, если что. Я всегда рада помочь.
Дверь закрылась. Валентина убрала со стола чашки, вылила недопитый чай. Торт она убрала в холодильник и потом выбросила нетронутым — через три дня, когда он стал подсыхать по краям.
***
То, что Илона говорила Наташе — этого Валентина не знала. Не могла знать. Она только видела результат.
Наташа начала звонить реже. Не резко — постепенно, так, что и не сразу заметишь. Раньше звонила каждый день, иногда два раза. Теперь — через день. Потом — через два. Разговоры стали короче, немного натянутыми, как бывает, когда люди уже не вполне доверяют друг другу, но ещё не сказали об этом вслух.
На предложение зайти в воскресенье Наташа сказала, что они с Колей собираются куда-то. В следующее воскресенье у неё оказалось давление. В третье — приезжала дочь.
Валентина не настаивала.
Было одно качество, которое она в себе знала и не очень любила: гордость. Не та, что красиво называют достоинством, — а та, от которой больно самой. Та, которая не позволяет сделать первый шаг, когда надо бы. Та, из-за которой молчишь, когда лучше было бы сказать.
Она молчала. И Наташа молчала. И расстояние между ними потихоньку увеличивалось.
***
Юбилей у Маргариты был назначен на ноябрь. Маргарита Олеговна — общая знакомая, ещё с фабрики, уже не работала там давно, жила в другом районе, но связи не теряла. Семьдесят лет — это повод, с которым не спорят. Позвонила обеим, пригласила, назвала адрес.
Валентина не знала, что Илона тоже будет там.
Когда она вошла в квартиру Маргариты Олеговны, народу уже набралось порядочно — человек пятнадцать, не меньше. Наташу она увидела сразу — та стояла у окна с бокалом в руке и разговаривала с кем-то. Их взгляды встретились. Наташа кивнула. Валентина кивнула в ответ.
Илона сидела за столом рядом с дочерью Маргариты Олеговны и что-то ей рассказывала. Увидела Валентину, помахала. Валентина отвернулась.
Первые полчаса прошли нормально — тосты, закуска, разговор ни о чём. Валентина оказалась по другую сторону стола от Наташи. Они почти не разговаривали — только перекинулись парой слов про Маргариту, про то, как та хорошо выглядит.
А потом дочь Маргариты Олеговны, Ирина, встала и сказала:
— Мама, я хочу тебе сказать кое-что. Мне сказали, что ты с кем-то из знакомых поссорилась и теперь на него жалуешься всем подряд. Что-то там про конфликт из-за продажи дачного участка — я толком не поняла.
Маргарита Олеговна удивилась — было видно, что она не понимает, о чём речь.
— Какой участок? Ирочка, у меня никогда дачи-то и не было.
— Ну мне сказали. Вот Илона, например, слышала это.
Илона немного развела руками.
— Я не говорю, что это правда. Просто передаю, что слышала. А слышала — от Валентины.
Стол замолчал.
Валентина почувствовала, как на неё смотрят. Она не успела ничего сказать — потому что не ожидала. Просто не успела.
— Я не... — начала она.
— Валя, — сказала Илона тихо, с тем самым участием, — может, ты и не хотела. Иногда говоришь что-то, не подумав.
— Я ничего не говорила, — сказала Валентина.
Но в голосе уже была растерянность. И растерянность эта — Валентина это понимала и не могла ничего с этим сделать — звучала неубедительно.
Маргарита Олеговна смотрела на неё. Рядом с ней стояла Наташа — и тоже смотрела. С таким выражением лица, которое Валентина не могла прочитать.
***
Они с Наташей столкнулись в прихожей, когда расходились.
— Наташ, — сказала Валентина. — Я ничего этого не говорила. Я вообще не поняла про что была речь.
Наташа надевала пальто. Помолчала.
— Илона не стала бы выдумывать.
— Наташ.
— Валя, я не знаю, что сказать. — Наташа застегнула верхнюю пуговицу, не глядя. — Маргарита Олеговна — наша подруга. Зачем ты говорила про дачу?
— Я не говорила про дачу. Я вообще ничего не знаю про эту дачу.
— Тогда откуда Илона?..
— Не знаю откуда. Может, сама придумала.
Наташа наконец посмотрела на неё. В этом взгляде было что-то тяжёлое — не злость, нет. Что-то хуже злости.
— Ты с первого дня её не любишь. Мне кажется, ты просто ревнуешь.
Валентина не ответила. Надела шапку, взяла сумку и вышла.
На улице было холодно, мелкий снег летел горизонтально. Она дошла до остановки, подождала автобус, села у окна. Пальцы были холодные — перчатки она забыла в прихожей, но возвращаться не стала.
Ревнуешь.
Тридцать восемь лет — и «ревнуешь».
***
Наташа позвонила через четыре дня. Голос был ровный, без извинений.
— Валя, я думаю, нам надо немного... побыть каждая сама по себе. Я не хочу ругаться. Просто устала от всего этого.
— Хорошо, — сказала Валентина.
— Ты не обижайся.
— Хорошо.
Повесила трубку. Потом долго сидела в тишине — в квартире было совсем тихо, только холодильник гудел на кухне. Ей было пятьдесят восемь лет. Дочь с семьёй жила в другом районе. Серёжа — маленький ещё, семь лет — приезжал иногда по выходным, а в будни нет. Муж умер шесть лет назад.
Она взяла со стола вязание и начала вязать. Просто вязать — без мыслей, только петли считала.
Зима приходила медленно, но приходила.
***
Декабрь прошёл тихо. Январь тоже.
Валентина жила нормально — ходила в магазин, к врачу, забирала Серёжу из школы по пятницам. Читала. Смотрела телевизор иногда — не часто, потому что шумно. Писала дочери в мессенджере — коротко, чтобы та не беспокоилась.
Скучала.
Это слово она себе не говорила вслух, но чувство было — сидело где-то фоном и не покидало ее. Звонки, которых больше не было. Разговоры ни о чём, которые на самом деле были о чём — о жизни, о детях, о том, как прошёл день. Смех, который понимает только тот, кто был рядом сорок лет.
Наташа не звонила.
Валентина тоже не звонила. Гордость была сильней одиночества.
В феврале заболела — простуда, потом бронхит, потом врач сказал полежать. Она лежала, пила таблетки, слушала, как за стеной у соседей что-то строгают или сверлят. Дочь хотела приехать — Валентина отговорила, сказала, что сама справится.
Справилась. Только немного дольше обычного.
К марту встала, только легче не стало. Тело выздоровело, а что-то в душе — нет.
***
В конце марта Наташа зашла к Илоне за книгой — та обещала дать почитать какой-то женский детектив, купленный в Москве.
Илона открыла дверь в домашнем махровом халате, сказала «заходи, я сейчас», и ушла в комнату. Наташа стояла в прихожей. На тумбочке лежал телефон экраном вверх — засветился, пришло сообщение.
Наташа не собиралась смотреть. Просто телефон был прямо перед ней, и взгляд упал сам.
На экране было имя — Люся. И начало сообщения: «Ха, ты серьёзно? И что, она тебе поверила?»
Илона вышла с книгой, увидела загоревшийся экран телефона и быстро положила его в карман.
Через час — когда Наташа уже сидела дома и читала первые страницы книги, не особенно вникая, — она вдруг поняла, что не может отделаться от воспоминания об этом странном сообщении «она тебе поверила». Интуиция подсказывала что там что-то не ладно.
Она прокрутила в голове последние месяцы. Илона появилась — и всё стало меняться. Сначала — незаметно. Потом — очень заметно. Валя отдалилась. Или она, Наташа, отдалилась от Вали — теперь и не разберёшь.
На юбилее у Маргариты Олеговны Илона сказала про дачу. Откуда она это взяла? Маргарита Олеговна потом, когда разобралась, сказала, что никакой дачи не было вовсе — просто кто-то когда-то переврал соседский разговор. При чём тут Валентина?
Возможно, и ни при чём.
Наташа закрыла книгу.
На следующий день Наташа зашла к Илоне в гости — мол, просто поболтать. Они сидели, пили кофе, разговаривали ни о чём. Наташа ждала. Когда Илона пошла в туалет, она быстро взяла телефон со стола. Графический ключ — простая буква «Z» по экрану. Она много раз видела, как как Илона его рисует. Разблокировала с первого раза, нашла переписку с Люсей и быстро читала, пока не услышала, что дверь открывается.
Хватило трёх минут.
***
Конец первой части.
Дорогие друзья! Продолжение здесь
Также рекомендую прочитать: