Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 75
Александра Максимовна Онежская, добравшись до своего дачного домика, действовала по схожему сценарию, что и Светлана Берёзка, но с одной существенной разницей: внутри её некому было ждать. Лариса после выписки Никиты Гранина из клиники практически всё время посвящала любимому мужчине. Да плюс работа, и беременность… словом, как ни печально было сознавать, но внучка (точнее, племянница, но Онежская привыкла называть её внучкой) за все дни, пока Александра Максимовна отсутствовала, даже ни разу не позвонила.
Тишина пустого дома, где каждый уголок напоминал о том, что здесь недавно произошло. Стрельба, кровь, топот чужих ног, вой полицейских сирен… всё это словно вчера было, хотя прошло уже одиннадцать дней. Женщина вошла в калитку и остановилась на мгновение, вдыхая знакомый запах мокрых листьев и сырой земли. Дачный домик – небольшой, деревянный, с верандой, увитой диким виноградом, – казался ей когда-то крепостью, местом, где можно укрыться от всех бурь. Теперь же он выглядел заброшенным и одиноким. Тёмные окна смотрели на неё слепыми глазами, дверь скрипнула, как живое существо, когда она толкнула её.
В прихожей пахло застоявшимся воздухом, пылью и чем-то ещё – неуловимым, тревожным. Александра Максимовна включила свет. Всё было на своих местах: вешалка с зеркалом в резной деревянной раме, коврик у двери, зонт в углу. Она сняла обувь, плащ, повесила его на привычный крючок и прошла на кухню.
Это место Онежская считала сердцем своего дома. Здесь всегда кипела жизнь: готовился обед, пился чай за долгими разговорами с Ларисой, заваривались травы, которые Александра Максимовна собирала сама в ближайшем лесу. Сейчас здесь было холодно, тихо и непривычно пусто.
Хозяйка открыла холодильник и поморщилась. За одиннадцать дней оставленные продукты. Молоко свернулось, сыр покрылся белым налётом, овощи в контейнере превратились в склизкую массу, от которой тянуло гнильцой. Хлеб в хлебнице засох до состояния сухаря и покрылся плесенью, куриным яйцам тоже доверия уже не было.
– Вот же незадача, – тихо проворчала Онежская, принимаясь разбирать этот продуктовый морг.
Она выбросила всё без жалости. Пакеты с испорченной едой отправились в мусорный контейнер, стоящий в углу участка недалеко от ворот. Холодильник Александра Максимовна вымыла с уксусом, насухо вытерла и оставила открытым, чтобы выветрился неприятный запах. На это ушло почти полчаса. Когда с кухней было покончено, она обнаружила, что сильно проголодалась. Утром в СИЗО давали завтрак, и они со Светланой его съели, но вкус еды там всегда был другим, неприятным, казённым. Да и аппетита особого не было: постоянное напряжение, страх, унизительные обыски камеры, допросы. Теперь же организм напоминал о себе настоятельной, почти животной потребностью в еде.
Александра Максимовна открыла шкафчик над раковиной. Пусто. Второй – тоже. Третий – там нашлась наполовину распечатанная пачка дешёвого печенья «Юбилейное» и банка с чаем, почти полная. Чай был самый обыкновенный, чёрный, тот, что она покупала в ближайшем супермаркете большими пачками. Сейчас он показался ей нектаром.
Онежская поставила чайник, достала кружку – любимую, с треснувшей ручкой, которую никак не хотела выбрасывать, – и насыпала заварку прямо в чашку, не в заварник. Правила чайной церемонии сейчас были не важны. Скорее хотелось согреться изнутри, пока включенный котёл гонял горячую воду по батареям отопления, пытаясь поднять температуру в доме, – термометр, когда Александра Максимовна вошла, показывал всего десять градусов тепла.
Пока чайник закипал, она взяла стационарный телефон и набрала номер брата. Буран ответил после первого же гудка, словно только и ждал её звонка.
– Я дома, – коротко сказала Онежская. – Ты можешь приехать? Мне нужно с тобой поговорить. Да, и если не трудно, привези каких-нибудь продуктов. У меня всё испортилось, а идти в магазин сил нет.
– Саша!.. – он подавил в себе бурный восторг. – Я буду через полчаса, – и повесил трубку.
Александра Максимовна залила кружку кипятком, прикрыла блюдцем и принялась наводить порядок на кухне. Мыла посуду, протирала стол, выкидывала просроченные крупы из шкафов, которые тоже успели завести какую-то мелкую мошку. Работа отвлекала от мыслей – тех самых, которые лезли в голову, стоило только остановиться и замереть на месте. О камере, о запахе дешёвого хозяйственного мыла, о ночных шорохах, о Светлане, которая сверху на двухъярусной койке и иногда плакала во сне, закусив подушку, чтобы не разбудить других.
К тому моменту, когда за окном послышался шум мотора и захлопали дверцы автомобилей, – Буран прибыл в кортеже, состоящем из трёх внедорожников, в двух из которых находилась охрана, – кухня сияла чистотой. Александра Максимовна даже успела заварить свежий чай и поставить на стол вторую кружку – для брата. Она знала, что по старой лагерной привычке он предпочитает ужасно крепкий, – чифирь.
Буран вошёл без стука, как к себе домой. В своей неизменной тёмной куртке, с каплями дождя, с коротко стриженной головой и усталыми, внимательными глазами. Он с порога окинул кухню быстрым взглядом – всё проверил, оценил: и вымытый холодильник, и печенье на тарелке, и чистоту, которой не было здесь одиннадцать дней. Следом за ним вошёл дюжий охранник, поставил несколько больших пакетов из супермаркета и молча удалился.
– Здравствуй, Саша, – с нежностью сказал Буран, подходя к сестре.
– Здравствуй.
Они обнялись.
– Бедная ты моя, – сказал он, оглядев сестру с головы до ног. – Исхудала на киче.
– Да уж, там меню разнообразием не блещет, – усмехнулась Александра Максимовна. – Присаживайся, поговорим.
– Я тут тебе привёз… – он показал на пакеты.
– Не нужно пока, я сама всё разберу, спасибо. Садись, – попросила Онежская.
Буран быстро сходил в прихожую, оставил там куртку, вернулся. Сел за стол, взял кружку, которую сестра поставила перед ним, и сделал глоток. Чай был ещё горячим, почти обжигающим, но он не поморщился. Сделал два глотка.
– Хороший чаёк у тебя получился, сестрёнка. Правильный, – и улыбнулся. – Тебя там такому научили?
– Нет, в кино увидела. «Антикиллер» смотрел? Там замечательный актёр Иван Бортник старого уголовника играет.
– Ах, это… – брат улыбнулся и тут же стал серьёзным. – Как ты, Саша? – спросил он. Голос его был тихим, почти мягким – таким, каким он говорил только с ней и Ларисой, а больше ни с кем. – Не обижали тебя там? Не издевались? Если да, ты мне только скажи, я их натяну, как сову на глобус…
Александра Максимовна вздохнула, отломила кусочек печенья, пожевала, запила чаем. Вкус был почти забытый – сладкий, хрустящий, домашний. Она вдруг подумала, что никогда раньше не ценила таких простых вещей.
– Всё было нормально, – ответила она. – Честно. Никто не бил, не унижал, не запугивал. Сокамерницы – нормальные женщины, не матёрые уголовницы. Кто за пьянку, кто за драку, одна – за неуплату алиментов, представляешь? Женщина, тридцать лет, двух малышей бросила и алименты не платила. Следствие разбиралось, но сидеть всё равно пришлось.
– А следачка? – Буран не отводил от неё взгляда.
– Следователь – это другое дело. Яровая была… как кремень. Никаких эмоций, чисто робот. Но руки не распускала, это да. Допросы жёсткие, однако всё в рамках закона. Психологически давила, но не более. Правда, делала это очень жёстко
Буран кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но Александра Максимовна знала брата достаточно хорошо, чтобы заметить, как едва заметно напряглись желваки на его скулах.
– Светлана Березка, – продолжила Александра Максимовна, – была постоянно рядом. Нас держали в одной камере, слава Богу. Не разлучали. Я не знаю, как бы выдержала эти дни в одиночестве. А с ней – проще. Мы разговаривали по ночам. Вспоминали, что было. Плакали вместе. Потом смеялись над своим же отчаянием – знаешь, бывает такая истерика, когда слёзы переходят в хохот. Нас даже охрана ругала, думали, мы пьяные. А мы просто… с ума сходили от страха. Вместе. И это спасало.
– Вы подружились? – спросил Буран.
– Наверное, да, – Александра Максимовна задумалась. – В таких условиях люди либо ненавидят друг друга, либо становятся ближе, чем семья. У нас второй вариант. Она хорошая, Света. Несмотря на своего мужа-уголовника. Ты знаешь, она ведь сама от него пострадала больше всех. Он её бросил и уехал на зону, с сыном не общался, денег не давал. А она работает медсестрой в клинике, тянет одна и мальчика, и себя. И вляпалась во всю эту историю только потому, что когда-то вышла замуж не за того человека.
– Я знаю, – тихо сказал Буран. – Давно понял, что она не при делах. Иначе бы не вышла.
Александра Максимовна допила чай, поставила кружку на стол и посмотрела на брата в упор.
– А теперь ответь мне, Федя. Почему так долго? Ты сказал – сделаешь всё, чтобы меня вытащить. Я верила тебе. Ждала день, два, три, неделю. И никто не приходил, никто не стучался с хорошими новостями. Только адвокат этот, Факторович, который появлялся всего раза три, смотрел в пол и бубнил что-то про «процессуальные сложности». Почему, скажешь? Почему я сидела там одиннадцать дней, если ты мог меня вытащить раньше?
Буран опустил взгляд. Взял кружку, сделал глоток, поморщился, поставил обратно. Потом медленно поднял глаза.
– Факторович, – сказал он, и в голосе его послышалось глухое раздражение, – оказался не настолько влиятельным, как сам себя позиционировал. Точнее – его связи и знакомства, которые он так расхваливал, натолкнулись на глухую стену. Доктор бегал, суетился, давил на жалость, предлагал взятки – ничего не работало. Яровая была, как стена. Ничего не брала, ни на какие компромиссы не шла. Она хотела не тебя, Саша, а через тебя добраться до меня. Вы со Светланой были для неё – приманкой. Живой наживкой на крючке.
Александра Максимовна молчала. Она знала это и без него. Чувствовала на каждом допросе – когда Яровая спрашивала о брате, когда показывала фотографии, когда давила на совесть, когда обещала смягчить приговор в обмен на сотрудничество. «Расскажите, Александра Максимовна, кто такой Буран. Вы же прекрасно его знаете. Вы его родная сестра. Думаете, не бросит вас в беде? А что, если его самого посадят пожизненно? Вы же семья, помогите Фёдору Максимовичу избежать такой страшной участи». Эти вопросы были как укусы комаров – по отдельности не страшны, но десятками сводили с ума.
– А теперь Яровой нет, – продолжил Буран. – И делом занимается другой человек. Он оказался более разумным. Изучил материалы, понял, что прямых доказательств против вас нет, и пошёл к генералу докладывать. Женщин надо отпускать, сказал. И его начальник согласился.
Александра Максимовна нахмурилась. Что-то в словах брата её насторожило. Какая-то неуловимая фальшь, какая-то деталь, которая не складывалась в общую картину.
– Что значит «Яровой нет»? – спросила она медленно. – Уволилась? Перевелась? Куда она подевалась, эта Яровая?
Буран молчал. Он смотрел на кружку, стоявшую перед ним на столе, и, казалось, с необычайным вниманием изучал маслянистую поверхность напитка. Потом перевёл взгляд в окно, где дождь уже почти кончился, оставив на стекле мутные разводы.
– Её нет, – сказал он глухо. – Это всё, что тебе нужно знать, Саша.
Александра Максимовна почувствовала, как внутри всё холодеет. Не от холода в доме – от страшной, невыносимой догадки, которая вползала в сознание, как змея. Она знала своего брата и догадывалась, на что способен. Да и уже видела: как тех двоих, Муху и Скока, выволокли из её дома, словно два мешка, погрузили в багажник и увезли. Знала, что для него нет слова «нельзя», когда речь идёт о защите семьи или собственной шкуры.
– Это твоя работа, – сказала она. То был не вопрос, а утверждение.
Буран перевёл взгляд на неё. В его глазах не было ни вины, ни оправдания. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который не сомневается в правильности своих поступков.
– Другого выхода не осталось, пойми, Саша, – сказал он. – Яровая была одержима. Она бы не отступилась. Так бы и грызла вас со Светой, пока не сломала. И тогда бы вышла на меня. Ларисе тоже бы наверняка испортила жизнь, – следачка умела глубоко копать. Я не мог этого допустить.
– То есть ты приказал устранить следователя, – голос Александры Максимовны дрогнул, но она взяла себя в руки, – ради того, чтобы меня со Светланой выпустили из СИЗО?
– Я сделал это, – жёстко повторил Буран, – потому что она была угрозой для нашей семьи и семьи Берёзки. Она сама выбрала эту тактику, понимая, насколько всё может стать для нее серьёзно. И не ошиблась.
Александра Максимовна медленно покачала головой. Внутри неё боролись два чувства – благодарность за своё освобождение и отвращение к цене, которую за него заплатили. Женщина погибла, поскольку её брат, уголовный авторитет, решил, что это единственный выход. Да, Яровая была врагом. Да, она хотела посадить Бурана. Да, она жёстко использовала невиновных, как наживку. Но была ли достойна смерти? Александра Максимовна не знала ответа. И от этого незнания становилось только хуже.
– Я, конечно, тебе благодарна за наше со Светой освобождение, – сказала она медленно, подбирая слова. – Но лучше бы ты этого не делал через кровь. Понимаешь? Не через кровь. Это всё твои усилия сводит на нет. Ты говоришь, что защищал меня, нас. А у меня теперь чувство, что кровь Аллы Александровны и на моих руках тоже. Это… невыносимо.
Буран резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк. Тот самый, который появлялся, когда кто-то осмеливался перечить или ставить под сомнение его решения.
– Что, – спросил он с лёгкой, едва уловимой издевкой, – вернёшься обратно и расскажешь, как я помог тебе выйти? Пойдёшь в полицию, дашь показания? «Мой брат Буран заказал следователя, чтобы освободить меня». И что это тебе даст? Кроме того, что ты снова окажешься за решёткой – уже по-настоящему и надолго?
Александра Максимовна почувствовала, как в груди разгорается холодная, злая ярость. Не на только брата, но на проклятую дилемму, которая не оставляла выбора. Но его слова – эта насмешливая, презрительная интонация – они были как пощёчина.
– Печально, – сказала Онежская ледяным, чеканным голосом, – что ты мог так обо мне подумать, братец. Печально и обидно. Я никогда – слышишь, никогда – не предавала тебя. Даже когда Яровая сулила мне горы золота и свободу в обмен на твоё имя. Я молчала, терпела и верила, что ты меня вытащишь. И теперь говоришь мне такое? Ты плюнул мне в душу, Фёдор.
Буран смешался. Он не ожидал такого отпора. Обычно сестра была мягче, сдержаннее, дипломатичнее. Но сейчас перед ним сидел человек, которого одиннадцать дней ломали и пытали вопросами, и он имел право на злость.
– Саша, я не хотел…
– Цель оправдывает средства, да? – перебила она. – Ты приказал убить человека, а потом пришёл сюда и спрашиваешь, не пойду ли я тебя сдавать? Знаешь, братец… – она запнулась, подбирая слово, и вдруг резко поднялась из-за стола, – мне сейчас хочется остаться одной. Уходи. Пожалуйста.
Буран тоже встал. В его движениях появилась неуверенность – редкая для него, почти забытая.
– Если тебе что-нибудь нужно, Саша… – начал он, но Александра Максимовна не дала ему закончить.
– Федя, – сказала она вдруг ледяным тоном, – пошёл ты к чертовой матери.
Слова были грубыми. Александра Максимовна никогда так никому не говорила. Но сейчас вылетели сами собой, как долго сдерживаемый крик. Она развернулась и, не дожидаясь, пока Буран уйдёт, быстрым шагом направилась к лестнице на второй этаж, в спальню. Ступеньки скрипели под её ногами.
Вор в законе остался стоять на кухне. Он смотрел вслед сестре, и на его лице сменялись эмоции – от гнева до стыда, от стыда до обиды. Никому другому он бы не простил таких слов. Но Саша была его сестрой. И, может быть, единственным человеком в мире, чьё мнение для него действительно имело значение.
Буран постоял ещё минуту, потом резко развернулся и вышел из дома, мягко прикрыв за собой дверь. Снаружи его ждали несколько охранников. Увидев хозяина, они повернулись к нему, готовые к любому приказу. Авторитет подошёл, глядя исподлобья, и сказал негромко:
– Ты и ты, остаётесь здесь. Обеспечиваете безопасность дома. Внутрь не заходить, на глаза сестре не попадаться. Но чтобы ни одна чужая тень близко не подошла. Если кто-то посторонний – сразу мне докладываете. Поняли?
– Поняли, – прозвучало в ответ.
Буран кивнул, достал телефон и отошёл в сторону, набирая номер Тальпы. Тот сразу поднял трубку.
– Слушай сюда, – сказал авторитет, не здороваясь. – Пост охраны у дома сестры – круглосуточно. По два человека, смена каждые шесть часов.
– Принял, – ответил Тальпа. – Сделаю.
– И ещё, – добавил Буран, помедлив. – Факторовичу передай: пусть не расслабляется. Следак Василевский – новая проблема. Пусть доктор держит руку на пульсе. Если снова кого-то из наших прижмут – чтобы был готов работать, а не ныл про нервы.
– Передам, – сказал Тальпа. – Что-то ещё?
– Нет, – Буран бросил взгляд на тёмные окна дачного домика, где на втором этаже зажглась лампа – сестра не спала. – Работай.
Он сбросил звонок, сунул телефон в карман куртки и, не оглядываясь, направился к своему внедорожнику. Охранники уже заняли позиции – один у калитки, второй обходил периметр, проверяя.
Буран сел на заднее сиденье. Водитель ждал приказа. Авторитет смотрел на дом, на свет в окне, и чувствовал, как внутри что-то ноет – глухо, тупо, невыносимо. Он не привык к тому, что его отчитывают и посылают куда подальше. Но от сестры готов был стерпеть, так как… она была права, как ни крути. Это он приказал Сухому устранить Яровую. Она была угрозой, и её не стало. Это была правильная, единственно возможная стратегия.
Но для Саши, которая никогда не жила по законам его мира, это было неприемлемо. «Не надо было соглашаться, лучше бы соврал», – расстроенно подумал Буран.
– Едем, – бросил водителю.
Внедорожник, взревев мотором, сорвался с места, увозя его прочь.
Александра Максимовна стояла у окна в спальне, глядя, как удаляются красные огни двух машин, и чувствовала, как по щекам текут слёзы – тихие, бессильные, горькие, потому что её брат, которого она любит, а он любит её, по сути, – монстр. А она, сама того не желая, стала соучастницей его преступления, выйдя на свободу ценой чужой жизни.
– Господи, – прошептала она в темноту, – за что мне всё это? За что?
Ответа не было. Только дождь барабанил по крыше, и старый дом скрипел, как живой, словно хотел её утешить.
Александра Максимовна отошла от окна, легла на кровать не раздеваясь, укрылась пледом, свернулась калачиком, как в детстве, когда боялась грозы и звала маму. Мамы не было. Никого рядом, даже подруги Светланы, которая тоже прошла через этот ад и теперь, наверное, обнимала сына.
«Завтра, – подумала Онежская, проваливаясь в тяжёлый сон. – Завтра я позвоню Свете. И мы поговорим. О чём-нибудь хорошем. О простом. О том, как варить варенье или сажать розы. О чём угодно, только не о смерти, не о тюрьме, не о брате, который стал чудовищем».
Сон пришёл быстро – как обморок, без сновидений и мыслей. И впервые за одиннадцать дней Александра Максимовна спала спокойно, потому что дом был её крепостью, а за окном – двое вооружённых людей, посланных братом, охраняли её покой.
Каждый по-своему заботился о тех, кого любил. Буран – через кровь и сталь. Она – через прощение, которого пока не могла дать, но которое, возможно, когда-нибудь найдёт в себе. А за окном дождь всё лил и лил, растворяя на просёлке следы двух внедорожников, увозивших Бурана и членов его «коллектива» обратно в из тёмный мир, где нет места ни слезам, ни сожалениям. Там выживают только сильнейшие, и даже самая сильная любовь оказывается бессильной перед грубой правдой.