Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 74
У ворот следственного изолятора, словно его именно в этом месте включили, будто снимая кино, моросил мелкий, противный дождь – типичный петербургский день, когда небо сливается с асфальтом в одно серое, безнадёжное пятно. Адвокат Факторович стоял у своего чёрного «Мерседеса» с алыми розами в обеих руках. Букеты были огромными, почти неподъёмными – по сто один цветок в каждом, как он специально заказывал у знакомого флориста. «Сто один – это символ новой жизни, – объяснил ему владелец цветочного магазина. – Единица – начало, ноль – завершение старого, и снова единица». Факторовичу эта символика показалась глубокой и уместной.
Он ждал уже пятнадцать минут, нервно поглядывая на часы. Время тянулось медленно. Адвокат курил одну сигарету за другой, хотя обычно позволял себе не больше трёх в день. Но нынче, решил, можно сделать исключение. Сегодня он, Артём Аркадьевич Факторович, вытащил из этого каменного мешка двух женщин, которых ещё неделю назад правоохранительные органы считали если не преступницами, то как минимум опасными сообщницами опасной банды грабителей банков. Он сделал это. Победил и имел право на маленькое человеческое торжество.
Железные ворота лязгнули, немного сдвинулись в сторону, из-за них вышли две женские фигуры. Факторович отшвырнул сигарету, поправил галстук и зашагал навстречу, расплываясь в самой широкой улыбке, на которую только был способен.
– Светлана Петровна! Александра Максимовна! – воскликнул юрист, протягивая букеты. – Поздравляю! Вы свободны! Наконец-то свершилось правосудие!
Женщины взяли цветы молча. Светлана Березка – невысокого росточка, худая, с запавшими глазами и бледной, почти прозрачной кожей – приняла букет как принимают тяжесть: без радости и улыбки, просто потому, что отказаться было бы невежливо. Александра Онежская, постарше, с более крепкой фигурой и глубокими морщинами у рта, даже не поднесла розы к лицу, чтобы вдохнуть аромат, как это делают женщины. Она держала их, словно случайно угодивший в руки посторонний предмет, который нужно будет куда-то деть при первой возможности.
Факторович этого не заметил. Он был слишком занят собой: речью и триумфом.
– Дорогие мои подзащитные, – продолжал он, жестикулируя, – я столько ночей не спал, столько бумаг исписал, столько дверей открыл! Честно говоря, когда следователь Яровая занималась этим делом, я думал, что всё пропало. Алла Александровна была настоящим монстром следствия, зубр, каких поискать. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Её не стало – и дело пошло совершенно иначе!
Березка и Онежская удивлённо переглянулись.
– Что значит «не стало»? – спросила Александра Максимовна.
– Ну… как бы вам это сказать… – замялся Факторович.
– Да говорите уже, как есть! – потребовала Березка.
– На Аллу Александровну было совершенно покушение во время ее пробежки по парку. В результате она скончалась, – ответил адвокат.
Женщины снова переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: усталость, недоверие и глухое раздражение.
– Я использовал все свои связи и ресурсы, – не унимался Факторович, открывая дверь машины. – И, как видите, результат налицо! Следствие признало, что вы обе не имеете никакого отношения к ограблению. Никакого! Чисты, как стёклышки!
Он помог женщинам сесть в автомобиль, сам устроился на переднем сиденье и обернулся к ним с сияющим лицом.
– Знаю, знаю, вам сейчас не до праздников, но хотел бы предложить… – он театрально взмахнул рукой, – отпраздновать это событие в лучшем ресторане Санкт-Петербурга! Я заказал столик в «Корице» – там потрясающая кухня, живая музыка, вид на Неву… Я угощаю! Шампанское, лобстеры, всё, что душа пожелает. Вы заслужили, дамы. Честное слово, заслужили, – он замолчал, ожидая радостных возгласов, благодарностей, хотя бы слабых улыбок.
Но их не последовало. Светлана Березка смотрела в окно на проплывающие мимо серые здания и молчала. Александра Онежская, сидевшая рядом с ней, медленно покачала головой.
– Нет, Артём Аркадьевич, – сказала она глухим, безжизненным голосом, отвечая на них обеих. – Спасибо, конечно, но нет.
Факторович опешил. Он даже рот приоткрыл от неожиданности. Какой нормальный человек станет отказываться от посещения шикарного ресторана, да еще бесплатно?
– Как нет? Но почему? Дело закрыто, мы победили, надо же отметить… – пробормотал он.
– Нам не до праздников, – ответила Онежская. – Мы одиннадцать дней просидели в этой… – она запнулась, подбирая слово, – бетонной дыре. Вы не представляете, что это такое, Артём Аркадьевич. Вы приходили, уходили, пили свой кофе, спали в своей постели. А мы там каждую ночь не знали, увидим ли утро. Каждый шорох казался шагами конвоя. Каждый стук в дверь – приговором.
– Но я же боролся, – начал было Факторович, но его перебила Березка.
– Вы боролись, – тихо сказала она, глядя на него впервые с момента их встречи. – Мы знаем. Старались, по крайней мере. Но результат появился только тогда, когда следователь сменился. До этого вы были бессильны. Сами только что признали. Или будете отпираться?
Факторович почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Обида? Стыд? Он не мог разобрать. Привык быть героем в глазах своих подзащитных – человеком, который вытаскивает их из СИЗО. А здесь встречали не аплодисментами, а холодным, выверенным равнодушием. Потому и говорить ничего не стал.
– Отвезите меня домой, пожалуйста, – сказала Онежская. – Мне нужно в душ. И спать. Спать хочется так, как никогда в жизни.
– И мне тоже, – добавила Березка. – Только я попрошусь первой, если можно. Мне к сыну. Артур ждёт. Я обещала, что вернусь.
Факторович хотел возразить, сказать что-то о том, что ресторан – это уникальная возможность отвлечься, поднять настроение, но осекся под взглядом Онежской. В её глазах была не просьба, а приказ. Адвокат вдруг почувствовал, что уже видел такое выражение. У Бурана.
– Хорошо, – сдался он. – Как скажете. Сначала Светлану Петровну, потом вас, Александра Максимовна.
После этого Факторович повернулся к водителю и назвал два адреса. Пока ехали, Артем Аркадиевич пытался, в стремлении производить исключительно положительное впечатление, завести разговор – о погоде, о политике, о новостях в городе, – но женщины отвечали односложно или не отвечали вовсе. К концу поездки он замолчал и просто смотрел через лобовое стекло, прокручивая в голове свои недавние «триумфальные» речи. Какими они казались теперь глупыми, неуместными, почти оскорбительными.
Он высадил Березку у её дома – неброской многоэтажки на окраине, где, судя по облупившейся краске и сломанным лавочкам, давно не было ремонта. Светлана вышла из машины, попрощавшись только с Онежской, и быстро зашагала к подъезду, сжимая букет под мышкой, как бесполезную тяжесть.
Затем Факторович довёз Александру Максимовну до её дачного домика. Тот же сценарий: короткое «спасибо», дверь хлопнула, фигура исчезла за калиткой. Адвокат остался один в тишине автомобиля, глядя на пустое заднее сиденье, где ещё лежали несколько лепестков от сломанных роз.
– Ну и чёрт с вами, – пробормотал он, но без злости, скорее с усталым недоумением.
Факторович вернулся в свою контору на Литейном уже к вечеру. Зажёг настольную лампу, снял пиджак, ослабил галстук. Контора встретила его привычными запахами – пыльных папок, старой кожи кресел и дорогого кофе. Он прошёл к бару, стоявшему в углу кабинета, достал бутылку французского коньяка семилетней выдержки, предназначенную для особых случаев. Налил полную рюмку, выдохнул и выпил залпом, даже не закусив.
Коньяк обжёг горло, растёкся по телу приятным теплом. Факторович налил вторую, уже поменьше, и откинулся в кресле, глядя в потолок. Первый раз за долгое время он позволил себе расслабиться, отпустить контроль.
– Господи, – прошептал он, – спасибо, что не дал мне погибнуть. Честное слово, спасибо. Там, в Вене, я думал, что конец. Сердце схватило так, что я уже прощался с жизнью. А потом – новость о Яровой. И всё завертелось. Как-то само собой.
Он налил третью рюмку, но пить не стал – поставил на стол, разглядывая янтарную жидкость на свету.
– Василевский этот, – продолжал он разговор с невидимым собеседником. – Немолодой, принципиальный. Кто бы мог подумать, что он отпустит? А отпустил. Потому что правда была на нашей стороне. Яровая ошиблась. Ну, или просто не успела накопать то, что хотела. Неважно. Важно, что они вышли, а я жив. И коньяк хорош… Кстати, вот интересно, а кто сделал Яровую? – Он задал этот вопрос вслух, но мысленно уже предположил ответ: «Конечно же Буран, больше некому».
Факторович вздохнул, допил третью, поднялся, подошёл к окну. Проспект внизу сверкал огнями, мокрый асфальт отражал фары машин. Город жил своей обычной вечерней жизнью, не зная, не ведая, что только что на свободе оказались две женщины, за спинами которых стоял сам смотрящий почти над половиной северной столицы.
– Четыре, – сказал Факторович сам себе. – Четыре рюмки – максимум. А то завтра голова будет болеть.
Он налил четвёртую, выпил, закусил долькой лимона из бара и, пошатываясь, побрёл к дивану, где и уснул – прямо в рубашке, не раздеваясь, с телефоном в руке. На то, чтобы вернуться домой и привести себя в порядок, сил уже не осталось. Да и не хотелось показываться в таком виде на глаза маме.
***
Светлана Березка не стала звонить в дверь – у неё был свой ключ, который она, уходя из дома ещё тогда, сунула в карман куртки. Он провернулся в замке с трудом – смазка давно высохла, – и дверь со скрипом отворилась. В прихожей горел тусклый свет – сын, наверное, забыл выключить лампочку в коридоре, как делал это всегда. Медсестра шагнула внутрь, положила сумку на тумбочку, букет на пол, прислонив к стене и уже хотела разуться, как из комнаты донёсся шум.
– Мама? – голос был тонкий, срывающийся, детский и такой родной. – Мамочка! Ты вернулась! – из спальни вылетел Артур в пижаме с динозаврами, взлохмаченный, сонный, но уже с огромными, распахнутыми от счастья глазами. Он бросился к Светлане, обхватил руками и ногами и повис, схватив так крепко, словно боялся, будто мама может исчезнуть в любую минуту.
– Артурка, – только и смогла выдохнуть Светлана. Она прижала сына к себе, вжалась лицом в его волосы, пахнущие детским шампунем и чем-то ещё, родным, забытым за эти одиннадцать дней. Сухая жёсткость казённых простыней, запах хлорки и дешёвого мыла – всё это осталось там, за воротами СИЗО. А здесь был дом и единственный человек на свете, к которому она готова была стремиться через Вселенную.
Светлана гладила сынишку по голове, по спине, по этим худеньким лопаткам, выпирающим сквозь тонкую пижаму, и не могла остановиться. Слёзы текли по её щекам – тихие, без всхлипов. Просто текли, и она не вытирала их, потому что впервые за долгое время это были слёзы облегчения, а не отчаяния
– Артурка, родной мой сыночек, – шептала медсестра. – Я вернулась. Я здесь. Всё, больше не уйду.
– Ты обещаешь? – спросил мальчик, не отрываясь от её плеча.
– Обещаю, – ответила она, хотя понимала, что это обещание – ложь. Кто знает, как следствие пойдёт дальше? Сегодня повезло, и следователь Яровая ушла в небытие. А тот, что её сменил? Не станет ли только хуже? Но сейчас, в этот момент, она хотела верить, что сможет сдержать слово.
Так они и стояли в прихожей – мать и сын, обнявшись, не в силах разомкнуться. Минуту. Пять. Артур наконец отстранился, посмотрел на маму снизу вверх и спросил:
– Ты надолго? Дядя Боря сказал, что тебя могут посадить в тюрьму. Я боялся.
– Не посадят, – твёрдо сказала Светлана, хотя внутри всё сжалось. – Всё уже закончилось. Я ни в чём не виновата, и меня отпустили. Насовсем.
– А папа? – голос мальчика дрогнул. – Папа придёт?
Светлана отвела взгляд.
– Папа… пока не может. Но он тебя любит. Запомни это, Артур. Что бы ни случилось, как бы ни повернулась жизнь – он тебя очень любит, – рассказывать, что его отец, Семён Берёзка по прозвищу Шпон, вот уже несколько дней как покойник, не хотелось. Светлана решила оставить этот разговор на потом.
Мальчик хотел спросить ещё что-то, но мать мягко взяла его за плечи и развернула в сторону комнаты.
– Иди ложись, уже поздно. А я пока в душ, хорошо? Потом, может быть, почитаем на ночь, если ты не уснёшь.
– Хорошо, – Артур поплёлся в спальню, на пороге обернулся. – Мама?
– Да?
– Я очень рад, что ты вернулась.
– Я тоже рада, сынок. Очень-очень!
Берёзка дождалась, пока дверь за ним закроется, и только тогда позволила себе выдохнуть. Затем прошла в ванную, включила воду, сняла одежду и бросила прямо в мусорное ведро – грязную, пропитанную запахами несвободы. Пусть ничего не останется от этих одиннадцати дней.
Вода была горячей, почти обжигающей. Светлана встала под душ, закрыла глаза и стояла так минут двадцать, пока кожа не покраснела, а пар не заполнил всю ванную. Она тёрла себя мочалкой с мылом, снова и снова, словно пытаясь смыть не только грязь, но и саму память о камере, о железной койке и страхе, которым была пропитана та атмосфера. Она мыла волосы трижды – пока не заскрипели от чистоты.
Ощутив себя по-настоящему чистой, Светлана выключила душ, вытерлась пушистым полотенцем – своим, домашним, пахнущим кондиционером с лавандой, и надела нижнее белье, футболку, шорты и носки. Потом вышла из ванной, прошла на кухню, села на табурет и долго смотрела в окно на тёмный двор. Потом достала телефон – тот самый, старый, с треснутым экраном, который пролежал в камере хранения СИЗО и был возвращён только сегодня. Подключила его к зарядке. Когда очнулся, набрала номер.
Борис Володарский ответил после первого гудка.
– Света? – голос у него был встревоженный, почти испуганный. – Ты? Тебя выпустили?
– Приветь, Боря, – сказала она тихо. – Я дома. Вернулась.
– Слава богу! – воскликнул он. – Я так за тебя волновался! Места себе не находил.
– Всё в порядке, – Светлана почувствовала, что не может говорить громко. Голос садился, как после болезни. – Просто… хотела предупредить. Я позвоню тебе завтра, хорошо? Очень устала. Спать хочу.
– Конечно, конечно, – заторопился Володарский. – Отдыхай. А я… я заеду завтра. Если можно.
– Заезжай, мы с Артуром будем ждать, – сказала она. – Спокойной ночи.
Потом Берёзка зашла в спальню, посмотрела на спящего Артура, подоткнула ему одеяло, поцеловала в лоб и ушла в свою комнату. Рухнула на кровать, не раздеваясь, и провалилась в сон.