Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 67
Майора спасли. Операция длилась почти три часа – дольше обычного, потому что упущенное время сделало своё дело: гемоторакс осложнился отёком лёгкого, пришлось вскрывать плевральную полость, ставить дополнительный дренаж, бороться за каждый вдох. Доктор Жигунов работал молча, не поднимая головы, лишь изредка бросая короткие команды ассистентам. Рубцова стояла напротив, подавала инструменты, и за всё время они не сказали друг другу ни слова, выходящего за пределы операционного протокола. «Зажим». «Отсос». «Тампон». «Шов».
Слова падали в тишину, как камни в колодец, и каждый чувствовал: между ними выросла стена. Не та, что была раньше – стена взаимного раздражения и непонимания (она возникла не на пустом месте, а из-за истории с Бушмариным), – а другая, более опасная. Стена принципиального несогласия, за которой могло последовать что угодно. И если в случае с Гусаром это был вопрос дисциплинарный, то теперь всё вышло на другой уровень, профессиональный, где у каждого были железобетонные позиции.
Когда операция закончилась, майора перевели в палату интенсивной терапии. Состояние стабилизировалось на отметке «тяжёлое, но с положительной динамикой». Жигунов стянул перчатки, бросил их в утилизатор и, не глядя на Рубцову, вышел из операционной. В коридоре было пусто – только у поста дежурной медсестры стояла Екатерина Владимировна Прошина, проверявшая какие-то назначения в планшете. Увидев Гардемарина, она оторвалась от экрана.
– Денис, – окликнула она, подходя ближе, чтобы их разговор никто не расслышал. – Ты чем-то расстроен?
– С чего ты взяла, Катя? – Жигунов попытался изобразить улыбку.
– У тебя лицо серое, – сказала она просто. – И руки…
Гардемарин опустил глаза. Действительно, пальцы правой руки подрагивали – то ли от усталости после трёхчасовой операции, то ли от нервного напряжения, которое никак не отпускало. С ним такое случалось крайне редко, – если у хирурга дрожат руки, это однозначно профнепригодность. Или, вероятно, повод крепко задуматься о своём здоровье.
– Тяжёлый был случай, – ответил он уклончиво.
– Не только случай, – Прошина покачала головой. – Я слышала, что у вас вышло с Таисией Петровной. Весь госпиталь уже гудит. Ты не переживай, Денис. Ты хороший хирург. И ты был прав.
– Прав, не прав – какая разница? – Жигунов горько усмехнулся. – Она начальник. Я сделал так, как она приказала. Обоих вытащили. Вот и всё.
– Нет, не всё, – Прошина посмотрела на него внимательно, и в её глазах врач увидел ту особую, женскую проницательность, которая читает мужские души лучше всякого психолога. – Ты сейчас пойдёшь к Диме. Поговоришь с ним по душам. Поверь, тебе это необходимо. А потом, может быть, вместе пойдёте к ней. И это тоже правильно. Потому что если ты промолчишь, это будет значить, что ты согласился. А ты продолжаешь стоять на своей позиции. Я же вижу. Ну давай уже, ступай. Дима у себя. Он тебя ждёт. Ему наверняка уже доложили о вашем конфликте с Гренадёршей.
– Так может, мне лучше все-таки к нашему Гогену сходить? – иронично спросил Жигунов. – Я, правда, у него еще ни разу не был, но говорят, мозгоправ хороший.
– Денис, тебе пока не мозгоправ нужен, а дружеское участие. Давай, не делай мне не нервы, ступай с Богом.
Жигунов кивнул. Проходя мимо, он на секунду легонько сжал её плечо – молчаливый жест благодарности, понятный без слов. Потом направился в кабинет завотделением.
Соболев действительно ждал. Сидел за столом, заваленным картами пациентов, но при виде Гардемарина отложил бумаги.
– Проходи, Денис, – сказал он. – Катя уже заглядывала. Сказала, что ты сам не свой. Садись. Делись, чего у вас там с произошло.
Гардемарин сел. Рассказал всё – коротко, скупо, без эмоций, как докладывают после операции. Про колонну под обстрелом, про двух «трёхсотых» – мальчишку-рядового и майора. Про свой выбор: первым брать офицера, потому что шансов больше. Про Рубцову, которая вмешалась и приказала сначала оперировать пацана. Про их спор в коридоре. Про то, как она продавила своё решение. Про то, что второй раненый в итоге дождался, но едва не ушёл – упущенное время стоило лишнего часа борьбы, и чем это закончится для пациента, ещё большой вопрос.
Соболев слушал молча, не перебивая. Только желваки на скулах заходили, когда он услышал, как именно Рубцова отменила решение Жигунова.
– Значит, опять, – произнёс он наконец. И вдруг с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули и покатились по полу ручки. – Да сколько можно?! Сначала Бушмарин с усами! Потом Глухарев с ногой! Теперь ты с сортировкой! Она что, задалась целью уничтожить всё хирургическое отделение?! Всех мужиков, которые ей не по нраву?!
– Тише, Дима, тише, – попытался успокоить его Жигунов, хотя внутри у него самого всё клокотало.
– Не могу тише! – Соболев вскочил и заметался по кабинету. – Я устал! Понимаешь, Денис?! Устал! Каждый раз одно и то же! Она приходит – и начинает ломать! Не строить, не улучшать – ломать! Людей! Характеры! Судьбы! Бушмарин едва не ушёл из-за её дурацкого приказа про усы! Глухарева она выгнала – лучшего хирурга, между прочим, – выгнала, потому что он инвалид! Теперь ты! Ты, которого я знаю столько лет! Который спасает людей так, что дай бог каждому! Она и до тебя добралась!
– Дима, сядь, – Жигунов схватил его за плечо, усадил обратно. – Сядь и послушай. Я не Глухарев. Я не уйду. И не Бушмарин – не буду спорить из-за внешности. У меня другой случай. Она вмешалась в мою работу, в профессиональные решения. Отменила мой приказ, который отдал, основываясь на знаниях и опыте. Это вопрос не субординации, а доверия. Если она мне не доверяет – зачем я здесь?
– А ты ей доверяешь? – вдруг спросил Соболев, глядя ему прямо в глаза.
Жигунов замолчал. Вопрос повис в воздухе.
– Как хирургу – да, – ответил он наконец. – Как начальнику – нет. Я не могу доверять человеку, который в любой момент может отменить моё решение только потому, что ему «так подсказывает сердце». У меня тоже есть сердце, Дима, но на первом месте голова, опыт и протоколы. Я не могу работать, оглядываясь через плечо – не стоит ли там Рубцова, готовая всё перечеркнуть.
– И что ты хочешь делать? – Соболев потёр лицо ладонями. – Рапорт напишешь?
– Нет, – Жигунов покачал головой. – Рапорт – это крайний вариант. Ты меня знаешь, я не дурак. Рапорт – это когда мосты сожжены. У меня пока не так запущено. Но я хочу, чтобы она поняла, услышала и знала: ещё одно такое вмешательство – потребую перевода в другой госпиталь.
– Я не хочу тебя терять, – тихо сказал Соболев. – Ты мой друг. И ты лучший хирург после меня, – он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой.
– Не потеряешь, – Жигунов хлопнул его по плечу. – Но ты должен мне помочь. Пойдём к ней. Вместе и сейчас. Поговорим. Не как подчинённые с начальником, как врачи. Может, до неё дойдёт.
– Пойдём, – Соболев поднялся. – Только дай мне слово, что бы она ни сказала – держи себя в руках. Не срывайся. Я знаю твой характер.
– Постараюсь, – ответил Гардемарин. – Но ничего не обещаю, – и вдруг усмехнулся. – Дим, как ты думаешь, может, на дуэль её вызвать?
– Юморист несчастный!
Они прошли в административный корпус. Коридор был пуст и тих – только где-то вдалеке гудел генератор да слышались приглушённые голоса из кабинетов. У двери с табличкой «Начальник госпиталя майор Рубцова Т.П.» Соболев на секунду остановился.
– Готов? – спросил он.
– Готов.
Дмитрий постучал.
– Войдите.
Рубцова сидела за столом. Перед ней лежали какие-то бумаги, но она не читала их – просто сидела, уставившись в одну точку. Выглядела Гренадёрша измотанной: тёмные круги под глазами, волосы лежат неровно, плечи опущены. Увидев обоих, она выпрямилась, и лицо её приняло привычное жёсткое выражение.
– Товарищи офицеры. Проходите. Я догадываюсь, о чём пойдёт речь.
– Тогда вы понимаете, почему мы вдвоём, – сказал Соболев, присаживаясь. Жигунов остался стоять – скрестил руки на груди, прислонился плечом к дверному косяку.
– Понимаю, – Рубцова откинулась на спинку кресла. – Вы пришли сказать, что я была не права. Не должна была вмешиваться и поставила под угрозу жизнь раненого. Верно?
– Практически дословно, – кивнул Соболев.
– Тогда слушайте, – она подалась вперёд, упёрлась локтями в стол. – Да, я вмешалась и отменила решение доктора Жигунова. И да, если возникнет подобная ситуация, поступлю таким же образом, поскольку там умирал боец, которому даже тридцати не исполнилось. Вся жизнь впереди. А вы, капитан, пожелали отправить его в очередь, потому что у него «шансов меньше». Я не могла поступить иначе.
– А вы понимаете, – Жигунов оттолкнулся от косяка и шагнул вперёд, – что вы сделали с офицером? Он ждал полтора часа, пока мы возились с пацаном? У него за это время развился отёк лёгкого? Пациент не умер, но не от ранения, а от вашего решения? Вы понимаете это?!
– Понимаю! – рявкнула Рубцова, вставая. – Я всё понимаю! Стояла там, в операционной, и видела, как он угасает, считала каждую минуту! Знаю, что рисковала! Но не потому, что мне плевать на майора! У мальчишки не было этих полутора часов! Он бы умер прямо в предоперационной! Вы сами сказали: пятнадцать-двадцать минут – и всё! Офицер был стабилен, мог ждать и дождался!
– Мог ждать?! – Жигунов почти кричал. – Да вы посмотрите на его карту! Он дождался чудом! Чудом, Таисия Петровна! Потому что организм у него крепкий, просто повезло! А если бы нет? Что бы вы сказали его семье? «Извините, я решила, что молодость важнее»?!
– Хватит! – Соболев встал между ними. – Оба! Хватит!
В кабинете вдруг стало тихо. Рубцова и Жигунов стояли друг напротив друга, глубоко дыша, и воздух между ними, казалось, наэлектризовался.
– Таисия Петровна, – произнёс Дмитрий, стараясь говорить спокойно, – Денис, – он повернулся к Жигунову. – Послушайте меня. Мы не враги и делаем одно дело. Я понимаю каждого из вас, – он посмотрел на Рубцову. – Вы вмешались со своей правдой. Не смею оспаривать, – он повернулся к Гардемарину. – И тебя понимаю. Ты действовал по протоколу, профессионально и хотел спасти обоих. Но я не могу допустить, – Соболев повысил голос и опять перевёл взгляд на начальника, – чтобы мои хирурги работали в условиях, когда их решения отменяются вот так, с ходу, на эмоциях! Таисия Петровна, вы отличный специалист. Но сегодня поставили моего заместителя в невыносимое положение. Фактически заставили его выбирать между вашим приказом и профессиональным долгом. Он выбрал приказ, потому что дисциплина, субординация, мы в армии. Но так не должно быть. И я не про требования Устава, само собой. Вы не имеете права ставить подчинённых перед таким выбором!
– А вы не имеете права указывать мне, что я имею, а что нет! – отрезала Рубцова. – Я начальник госпиталя и лично отвечаю за каждую жизнь. Если вижу, что протокол убивает, отменяю его. Да, на эмоциях и вопреки всему, потому что я не машина, а человек и не позволю, чтобы молодые парни умирали только потому, что какой-то протокол велит спасать «более перспективных»!
– Протокол велит спасать тех, кого можно! – Жигунов рубанул воздух ладонью. – Не «перспективных» – а тех, у кого выше шанс выжить! Это простая математика, Таисия Петровна! Два раненых. Один с пятьюдесятью процентами, второй с восьмьюдесятью. Кого брать первым? Того, у кого восемьдесят! Потому что если взять первым того, у кого пятьдесят, – можно потерять обоих! И тогда погибнут двое! Двое, а не один! Неужели непонятно?!
– Мне понятно другое, – голос Рубцовой стал тихим, почти шёпотом, но от этого ещё более страшным. – Протокол для вас – это удобный способ снять с себя ответственность. Сказать: «Я действовал по инструкции» и умыть руки. А то, что там мальчишка умер, не дождавшись очереди, – не ваша вина, это протокол. Удобно, правда?
Жигунов побледнел. На скулах заходили желваки. Он шагнул вперёд, и Соболев инстинктивно выставил руку, преграждая ему путь.
– Вы сейчас, – произнёс Гардемарин медленно, чеканя каждое слово, – обвинили меня в том, что я прячусь за протокол, чтобы не брать ответственность, – он буровил её взглядом, в котором горела такая холодная ярость, что даже Рубцова на мгновение отвела взгляд. – Я двадцать лет в хирургии и помню каждого раненого, кого не смог спасти. Я не прячусь за протокол, а руководствуюсь им, потому что такие документы кровью писаны. А вы… прячетесь за свою боль. За ту историю тридцатилетней давности. Натягиваете её на себя, как бронежилет, и не видите ничего вокруг. Сегодня из-за этого чуть не погиб человек.
В кабинете опять стало тихо. Рубцова стояла, вцепившись в край стола. Лицо её было бледным. Никто и никогда не говорил с ней так. Попросту не смел. Этот капитан только что выложил всё, что сама боялась признать. От этого было больнее всего.
– Уходите, – произнесла она глухо. – Оба. Уходите.
– Таисия Петровна... – начал Соболев.
– Уходите, я сказала! – она ударила кулаком по столу, и бумаги веером разлетелись по полу.
Соболев взял Жигунова за предплечье, потянул к выходу. Гардемарин не сопротивлялся. У двери обернулся.
– Я не хотел вас оскорбить, – сказал он. – Но вы должны знать: ещё одно такое вмешательство, и я потребую перевода.
Рубцова не ответила. Она стояла, опустив голову, и смотрела на разбросанные по полу бумаги. Дверь закрылась. В коридоре Жигунов остановился, прислонился спиной к стене. Его била крупная дрожь – то ли от ярости, то ли от запоздалого осознания того, что наговорил всякого начальству.
– Ну ты даёшь, – выдохнул Соболев. – Я же просил не срываться.
– Я и не срывался, – ответил Жигунов. – Сказал ровно то, что думаю. И ни слова больше.
– Вот именно, – Дмитрий недовольно покачал головой. – Ты сказал правду. А правда – она, знаешь ли, иногда бьёт больнее, чем кулак. Пойдём отсюда.
Они вернулись в ординаторскую. Там, за столом, сидела Прошина. Увидев их лица, всё поняла без слов – поднялась, взяла чайник, разлила по бокалам. Жигунов взял, но пить не стал – просто держал посудину в ладонях, глядя в одну точку перед собой.
– Ну что? – спросила Катя.
– Поговорили, – коротко ответил Соболев.
– И?
– Как мёду напились, аж до тошноты, – Жигунов отставил бокал. – Всё осталось, как было. Непробиваема баба! Прости, Катя. Только теперь она знает, что я думаю. Правда… легче не стало.
– Станет, – сказала Прошина тихо. – Не сразу, конечно.
Жигунов поднял на неё глаза. В них уже не было ни гнева, ни обиды – только глухая, застарелая усталость.
– Знаешь, Катя, – произнёс он, – я ведь не хотел с ней воевать. Она отличный врач. Честное слово. Но если и дальше будет так себя вести, уйду отсюда.
– Это вряд ли, – Прошина покачала головой. – Потому что ты не можешь уйти от раненых, бросить Диму, меня, нас всех. Ты нужен здесь, Денис. Гренадёрша это знает, именно поэтому с тобой воюет – проверяет сильных на прочность. Начала с Бушмарина, продолжила Глухарёвым, теперь за тебя взялась.
– И когда кончится этот «неестественный отбор»? – спросил Жигунов.
– Не знаю, – честно ответила Катя. – Может быть, никогда. Но ты держись. Ладно?
Гардемарин кивнул. Взял бокал, отхлебнул чай. Чай был вкусный, с травами, и от него становилось чуть теплее на душе.
За окном ординаторской темнело. Где-то в палатах затихал дневной шум, госпиталь готовился к ночи. В своём кабинете Таисия Петровна Рубцова сидела на корточках, собирая разлетевшиеся по полу бумаги. Руки её дрожали. Внутри всё дрожало. «Вы прячетесь за свою боль. Натягиваете её на себя, как бронежилет, и не видите ничего вокруг», – слова Жигунова звучали в голове снова и снова, как заезженная пластинка. Она не могла от них отмахнуться. Этот капитан, чтоб ему, был чудовищно, беспощадно прав. И от этого было больнее всего.
Таисия Петровна собрала бумаги, положила на стол. Села и обхватила голову руками.