Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 66
Маруся чувствовала всегда. Когда Родя попал в аварию на мотоцикле в молодости, она закричала от ужаса, хотя находилась за сотню километров от него, и за полчаса до того, как ей позвонили из больницы и сообщили, что её муж пострадал в ДТП на одной из улиц Ленинграда и был отправлен на «Скорой помощи» в клинику имени Земского. Когда Элли упала с велосипеда и сильно расцарапала об асфальт руку, её мама выбежала из дома и побежала к калитке, хотя никто ещё не успел сообщить о случившемся, а сама пострадавшая пришла только минут через двадцать, вся в грязи и слезах.
У Марии Семёновны Печерской было это странное, необъяснимое чутьё, которое она называла любящим сердцем. Может быть, оно сработает и сейчас.
Печерский, когда наконец удалось разжечь маленький костерок, который больше дымил, чем давал огня и тепла, устало закрыл глаза. Перед внутренним взором возник их маленький уютный дом в Волхове, которого больше нет. Он видел его ясно, как наяву: бревенчатые стены, пахнущие смолой, небольшие окна, выходящие на улицу, крыльцо с балясинами, которое он сам поправлял прошлым летом. Мария говорила, что балясины, выточенные Родей в сарае на токарном станке, получились слишком затейливые, не к месту, а он спорил, говорил, что дом должен быть красивым. Она сдалась.
– Марусь, – прошептал он в темноту, – а я ведь тебе никогда не говорил, как сильно люблю. Думал, ты и так знаешь. А надо было говорить. Вот почему мы всегда так? Живём, будто нам впереди вечность отмеряна. Но вдруг оказывается: всего несколько денёчков, а может, даже и часов. Эх, судьба…
Пошёл снег. Сначала редко, лениво, потом всё гуще. Снежинки ложились охотнику на шапку, на куртку, на ботинок, на ржавый капкан. Они были мягкими, пушистыми, казались почти нежными, если бы не исходящий от них холод. Засыпали Печерского, как одеялом, и он понимал, что ещё немного, и вовсе превратится в сугроб. Ветки, собранные вокруг, куда удавалось дотянуться, не бесконечны. Совсем скоро они кончатся, и тогда придётся вгрызаться в старое трухлявое бревно, валяющееся рядом и держащее цепь. Появилась даже мысль поджечь его, чтобы цепь выдернуть.
«Я не смогу тащить на повреждённой ноге эту тяжеленую железяку», – печально подумал Печерский. Он уже почти не чувствовал повреждённую ногу ниже колена. Ощущал только тяжесть капкана, которая тянула вниз, в землю, в вечную мерзлоту.
Родион Михайлович не заметил, как провалился в беспамятство. Боль ушла, холод вместе с ней, и все мысли. Осталась только тьма. Внутри неё показалось, что рядом по снегу идёт кто-то большой, тяжёлый, ломающий сучья. Шаги приближались. Может быть, лось. Или, скорее всего, медведь, который проснулся среди зимы от запаха человеческой крови, которая приманила его, словно магнит. А может быть, это просто сон. Последний сон перед тем, как никогда не проснуться.
Печерский уже не знал. И не хотел знать, кто это бродит рядом. Он лишь инстинктивно придвинул к себе ружьё. Хотя что оно может против медведя? Или матёрого волка, решившего с голодухи наброситься на ещё живого человека, от которого, конечно, пахнет вкусно, но и в то же время опасно – железом и порохом.
***
На заимке Мария Семёновна смотрела на часы и ждала.
Прошёл первый день. Потом ночь. Потом второй день подходил к концу, а Родион не возвращался. Она выходила на крыльцо каждый час, вглядываясь в окружающее пространство, – неизвестно ведь, с какой стороны придёт. Глаза болели от напряжения, а ей всё казалось, что сейчас из-за сосен покажется знакомая фигура в куртке, с ружьём за плечом и рюкзаком. Ещё издалека крикнет:
– Маруся, топи баньку! Греть старые кости буду!
Но лес был пуст.
– Вадим, – позвала она лейтенанта, который сидел на веранде и читал какую-то книгу на планшете. – Что-то мужа моего долго нет. Обещал через два дня, а сегодня уже второй заканчивается. Не случилось ли чего? На сердце у меня тревожно.
Севастьянов поднял голову. Он и сам начал беспокоиться. Спутниковый маячок – серая коробочка без экрана, с единственной красной кнопкой – перестал подавать сигнал ещё вчера. Сначала лейтенант подумал, что это помехи: лес глушит, овраги, складки местности, такое бывает. Потом решил, что внутри села аккумуляторная батарейка. Случай чрезвычайно редкий, в подобных приборах элементы питания рассчитаны на два-три года службы, но… всякое в лесу могло случиться.
Он не хотел пугать Марию Семёновну раньше времени. Женщина и так на пределе – потеряла дом со всем нажитым за много лет имуществом, сидит в глухом лесу на Кольском полуострове под охраной, дочь и внуки далеко и с ними нельзя увидеться, муж ушёл и не возвращается. Лишняя паника ни к чему. Но и сидеть сложа руки, когда человек мог попасть в беду, за которого он тоже несёт ответственность, лейтенант тоже не мог.
– Не волнуйтесь, Мария Семёновна, – сказал он спокойно. – Ваш супруг охотник бывалый. Я сам видел, как старательно он готовился. Может, нашёл хорошее место, решил задержаться. Завтра к обеду вернётся.
Хоть и говорил так лейтенант, а сам в свои слова уже не верил. Внутри нарастало нехорошее предчувствие – то самое, которое никогда не обманывало на службе. Он свернул приложение с книгой, включил другое – спутниковую карту местности, а потом долго вглядывался в изгибы речушек, в овраги, в лесные массивы. Всё бы хорошо, отличная детализация, данные свежие, прошлой зимой сделанные, одна беда: у здешних водоёмов, высоток и прочих географических объектов не имелось названий. На Кольском полуострове более восемнадцати тысяч рек длиной больше ста метров и свыше ста тысяч озёр, – всем названия давать голову сломаешь. Имена есть только у нескольких самых крупных.
Печерский говорил, что хочет на уток. Значит, потянется к воде. Озеро здесь одно, километрах в пяти-шести к востоку, судя по карте. Небольшое, округлое, без названия. Рядом – ручей, который весной разливается. И овраги.
Севастьянов принял решение. Докладывать капитану Левченко он не станет – не потому, что боится выговора, а чтобы не терять время. Начальник, конечно, разрешит поиски, но на согласование уйдёт час, а то и два, может, даже больше. В лесу, в мороз, каждый час может стать последним. Лейтенант найдёт Печерского сам. А потом доложит, когда будет что докладывать.
Он убрал планшет, оделся, зашнуровал берцы. Надел патронташ с боеприпасами для карабина, созданного на базе автомата «Калашникова», флягу с водой. Фонарь, компас, сапёрную лопатку, топорик, мультитул, – в рюкзак. Запас еды на двое суток, спальник. Палатку оставил: решил, что при необходимости сможет переночевать, устроившись на еловых ветках.
– Мария Семёновна, – сказал он, выходя на крыльцо. – Я схожу, посмотрю. Недалеко, километра три-четыре. Если не найду – вернусь, вызову подмогу. Вы тут сидите, дверь запирайте. Никого не впускайте. Кроме нас с Родионом Михайловичем, конечно, – и постарался улыбнуться.
Печерская кивнула. Глаза у неё были сухие, лицо бледное.
– Найди его, Вадим, – сказала она тихо. – Пожалуйста.
Севастьянов кивнул, шагнул за калитку и исчез в лесу.
***
Он шёл быстро, стараясь не сбивать дыхание. Снег падал, заметая следы, но лейтенант помнил направление – на восток, к озеру. Печерский не мог уйти далеко. Не в его возрасте ходить по такой целине больше десяти километров. Значит, он где-то здесь, в радиусе пяти-шести километров от заимки. К тому же на бумажном варианте карты Севастьянов отметил последнее местоположение, где маячок подал сигнал. Прибор делал это с периодичностью раз в полчаса. За это время Родион Михайлович далеко уйти не мог, что сужало территорию поиска.
Севастьянов прибавил шагу. Снег всё падал и падал, сыпался с низкого неба, ложился на шапку, на плечи, на ствол карабина. Лес вокруг стоял чёрный и белый – чёрные стволы сосен, белые сугробы, и больше ничего. Ни звука, ни света, ни жизни.
Лейтенант шёл и не думал о том, что может опоздать. Он просто двигался, сверяясь с компасом, чтобы не сбиться с нужного направления. Им двигало чувство долга и симпатия к этим двум пожилым людям: за то время, пока находился рядом с ними, проникся уважением. Эти двое казались Севастьянову, который ещё не успел обзавестись семьёй, образцом настоящей, крепкой и любящей брачной пары. Они вообще никогда не то что ругались, даже не повышали голос друг на друга! Бывало, спорили и ворчали, но разве это ссора?
***
Первый час пути прошёл без происшествий. Лес менялся – высокие сосны уступали место молодым берёзам, потом снова начинался сосняк. Снег становился то глубже, то мельче, идти было тяжело, но лейтенант не сбавлял темпа. Где-то на середине пути он заметил, что правая нога начала промокать – ботинок прохудился. Но останавливаться и переобуваться не имело смысла, времени и так было в обрез.
На втором часу Севастьянов вышел к замерзшему ручью. Лёд был тонкий, и офицер решил обойти его стороной, по краю оврага. Он тянулся длинной извилистой лентой, заваленной снегом, и лейтенант ступал осторожно, проверяя каждый шаг слегой, которую срезал на опушке. Она помогала держать равновесие и прощупывать снег перед собой.
Он уже почти миновал опасное место, когда земля под ногами дрогнула.
Севастьянов успел заметить, что снег под правой ногой пошёл трещинами, и попытался отпрыгнуть назад, но не успел. Склон пополз вниз, увлекая за собой лейтенанта, куски дёрна, комья мёрзлой земли и целые пласты слежавшегося снега. Он упал на спину и покатился по склону, пытаясь зацепиться за что-нибудь руками. Слега вылетела и исчезла где-то в сугробе. Карабин ударил по рёбрам, и на миг перехватило дыхание. Лейтенант зажмурился и сжался в комок, ожидая удара о дно оврага.
Внизу его встретил замёрзший куст – толстые, узловатые ветки, похожие на скрюченные пальцы, торчащие из снега во все стороны. Севастьянов влетел в них всем телом, и одна из веток, острая, как копьё, вошла ему в левое плечо – чуть ниже ключицы, в мягкую ткань между костью и суставом.
Боль была резкой. Лейтенант, когда движение прекратилось, постарался оценить состояние организма. Осторожно пошевелился и понял, что кость осталась цела – ветка прошла по касательной, распоров кожу и застряв в мышцах. В противном случае рукой не смог бы пошевелить. Обратил внимание: кровь шла, но медленно, растекаясь по спине тёплой липкой струйкой. Ветка торчала из плеча сантиметров на десять, тонкая, но прочная, как железный прут. «Значит, сосуды не повреждены», – решил офицер.
Он стиснул зубы и выдернул ветку одним движением, резко подавшись всем корпусом вперёд. В глазах потемнело так сильно, что на несколько секунд он перестал видеть окружающий лес, перед ним была только чёрная пелена, но он удержался от крика, только застонал сквозь сжатые челюсти. Рваная рана пульсировала. Лейтенант скинул рюкзак, расстегнул куртку, стянул. Затем свитер, оставшись в термобелье. После наложил на рану давящую повязку, замотал бинтом как мог, туго, почти до онемения пальцев левой руки. Затем сделал инъекцию обезболивающего и антибиотика.
Когда закончил, оделся и некоторое время сидел на снегу, прислонившись спиной к склону оврага, отдыхая. Минут через десять попробовал пошевелить пальцами повреждённой руки. Они наполовину лишились чувствительности, и каждое движение отдавалось тупой болью в плече, но было терпимо. «Значит, сухожилия целы, кость не задета, сосуды не повреждены, можно двигаться», – приказал себе Севастьянов.
Он посмотрел на часы: падение и всё, что последовало за этим, заняло около часа. Значит, следует поторопиться. Снег всё падал, засыпая его следы, дно оврага и самого лейтенанта белым холодным покрывалом. В какой-то момент Вадим понял, что засыпает, и с усилием заставил себя встать. Тело побаливало в нескольких местах – видимо, синяков теперь штук двадцать, – но он упрямо выбирался из оврага, хватаясь за ветки руками. Боль в плече отозвалась во всём теле, но ноги держали. Голова не кружилась, сознание оставалось ясным.
Оказавшись наверху, Севастьянов двинулся дальше. Останавливаться нельзя. Если он вернётся на заимку, вызовет подмогу и сядет ждать – Печерский, если не погиб ещё, не доживёт до утра. Мороз только крепчал, снегопад усиливался, и каждый час, проведённый в ожидании, стоил Родиону Михайловичу нескольких градусов тепла, капель крови и мгновений жизни. Лейтенант прекрасно это понимал и упрямо шёл вперёд.