Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 68
Час спустя лейтенант Севастьянов обнаружил озеро, – крошечный водоём, обозначенный точкой на карте. Оно лежало перед ним, заснеженное, замёрзшее, с чёрной полыньёй посередине, из которой поднимался пар. Вокруг было тихо – ни ветра, ни птиц, ни звука. Только снег скрипел под ногами, когда офицер ступил на лёд, желая сократить путь на пару километров.
Лёд оказался тонким, треснул под тяжестью тела, но Севастьянов успел отпрыгнуть назад, к берегу, и, чертыхнувшись, пошёл в обход, по краю, где снег лежал плотнее и надёжнее. Он обошёл озеро по берегу, вглядываясь в сугробы в поисках Печерского, и вскоре к своей радости увидел человеческие следы. Они петляли по берегу, обрывались у воды, возвращались. Свежие. Вчерашние или сегодняшние – трудно сказать, снег заметал их, затягивал белой пеленой, но они ещё были видны. Печерский точно здесь проходил, притом совсем недавно.
Севастьянов присел на корточки, решив подробнее рассмотреть один из следов. Зимние ботинки с характерным протектором, сорок второй размер, походка тяжёлая, человек явно устал и потому двигался с трудом. В одном месте следы разворачивались, петляли, потом снова шли прямо – видно, Печерский высматривал что-то на снегу, может быть, следы зверя, или просто осматривался, чтобы выбрать верное направление.
Лейтенант остановился, поправил лямку рюкзака – левое плечо болело невыносимо, повязка промокла насквозь, но он старался не обращать на это внимания. Теперь главное было не сбиться с нужного вектора движения. Он пошёл по следам, как по ниточке, низко наклонившись и не отрывая глаз от снега. Следы вели от озера в лес. Вадим шёл и старался не замечать ни боли в плече, ни пробиравшегося под куртку холода, ни стремившейся сковать движения усталости. Он видел только эти вмятины в снегу – глубокие, неровные, с длинными провалами там, где Печерский, видимо, спотыкался или останавливался, чтобы перевести дыхание.
Иногда следы почти пропадали, исчезая под свежим снегом, но лейтенант не сдавался. Он находил их снова – по едва заметным бугоркам, по впадинкам, по характерным отпечаткам подошвы, понимая, что никаких других здесь быть не может – места глухие, безлюдные. До ближайшего населенного пункта около сотни километров. Если бы даже кто-то из местных охотников и захотел сюда прийти, то он бы оставил другие следы, но эти отпечатки, – лейтенант Севастьянов узнавал их точно, – безусловно, принадлежали Печерскому.
По мере продвижения лес вокруг становился всё гуще, деревья толще, сугробы выше. Севастьянов заметил, что Печерский не торопился обратно и старательно обходил встречающиеся ему на пути препятствия – большие, замшелые, наполовину засыпанные снегом валуны, густые заросли молодого ельника, где ветки хлестали по лицу.
В одном месте следы резко сворачивали вправо, огибая широкую прогалину, и лейтенант понял, что Родион Михайлович обходил открытое пространство, где ветер сдувал снег и обнажал ледяную корку. Она представляла собой очевидную опасность: сверху вроде бы наст, а под ним, кто знает, может, несколько метров пустого пространства, и в самом низу его острые камни. Пролетишь, ударишься и поминай, как звали.
Из-за этого лейтенант снова сделал вывод, что Печерский был внимателен, пребывая в трезвом рассудке, действовал как опытный охотник, а не как новичок, впервые оказавшийся в таком труднодоступном месте. Это вселяло некоторую надежду на то, что Родион Михайлович сумеет выбрать правильный маршрут и избежать опасности, поджидающие любого охотника.
Спустя некоторое время следы Печерского привели Севастьянова к оврагу. Офицер остановился на краю и посмотрел вниз. Трещина в земле была широкой и глубокой, склоны её крутыми, засыпанными снегом и поросшими корявыми кустами. Внизу, в сумеречной мгле, угадывалось дно оврага, затянутое белой дымкой. Лейтенант вдруг почувствовал нечто странное. Он всегда считал мистику полной ерундой, но теперь почему-то показалось, будто там, внизу, в этой мгле и холодном безмолвии находится человек.
Севастьянов даже сперва подумал, что это бредни, навеянные усталостью. «Пока шарахаешься тут, среди этой ледяной пустоты, чего только не примерещится», – подумал он. Хотел было даже пойти дальше, но какое-то шестое чувство заставило остановиться. Вспомнилась Мария Семеновна, которая вчера подошла к нему и сказала доверительно:
– Вадик, я не знаю, как это объяснить. Может быть, вам покажется, что я говорю ерунду, но у меня такое чувство, будто Родя попал в беду.
Чем дольше стоял лейтенант на краю оврага, тем сильнее становилось чувство, что буквально неподалеку, в паре десятков метров от него, находится тот самый человек, за которым он, Севастьянов, отправился в путь, чтобы спасти и вернуть домой. Вадим прислушался. Ни криков, ни шорохов, ничего. Только ветви скрипели от мороза, да где-то далеко, кажется, выл голодный волк.
Вадим собрался, стиснул челюсти, постоял на краю обрыва пару минут, а потом крикнул зычно и громко:
– Родион Михайлович! Вы здесь?
Тишина. Ни звука в ответ. Севастьянов выругался. Не на Печерского, на обстоятельства. Видимо, пенсионер свалился вниз и сильно пострадал, потому молчит. Но тут же появилась новая мысль: что, если он ушёл дальше, а спускаться вниз – заведомо обречённая на провал миссия? «Потрачу пару часов на то, чтобы добраться до дна оврага и подняться обратно», – прикинул лейтенант.
Постояв ещё несколько минут, он отбросил сомнения. Надо проверить. Если появилось странное ощущение, интуиция подсказывает, – обязательно надо проверить. Вадим вспомнил, как однажды не поверил этому «шестому чувству» и оказался на больничной койке. В тот самый день и час, минуту и секунду подсознание крикнуло: «Не ступай на переход!», а он не послушал. Сделал два шага, и его тут же сбила легковушка: её владелец торопился на работу, решил, что успеет проскочить перекресток.
– Спущусь, проверю и сразу обратно, – решил лейтенант. Он достал из рюкзака моток верёвки, обмотал и закрепил один конец вокруг ближайшего дерева. Второй прицепил карабином к своему поясу. Подёргав, проверив и убедившись в надежности страховки, начал спускаться. Осторожно, неспешно Плечо болело невыносимо, каждое движение левой руки отдавалось острой вспышкой боли, но Вадим заставлял себя двигаться, цепляясь за ветки и торчащие из земли корни правой рукой, скользя по мёрзлой земле склона, которому, казалось порой, нет ни конца, ни края.
Оказавшись наконец на дне оврага, лейтенант отцепился от страховочной верёвки, чтобы не мешала двигаться. Посмотрел влево: там ничего, в этом месте земляная морщина заканчивалась тупиком. Глянул направо: двигаться, получается, можно только в одну сторону. Севастьянов пошёл, внимательно всматриваясь в окружающее пространство, чтобы ненароком не пропустить самое важное.
Ощущение, что он оказался здесь не напрасно, не отпускало.
Вадим продвинулся дальше метров на пятьдесят и вдруг замер, как вкопанный, увидев рюкзак. Серо-зелёный, потрепанный, с длинными лямками, – точно такой же, с каким Родион Михайлович отправился то ли на охоту, как он сам утверждал, то ли на прогулку (порой лейтенанту и самому от скуки хотелось забраться в самую глушь Кольского полуострова в поисках приключений на пятую точку).
Рюкзак лежал на боку, наполовину засыпанный снегом, из бокового кармана виднелась фляга. Потом лейтенант увидел ружьё. Оно торчало из сугроба, стволы наполовину засыпаны снегом.
– Родион Михайлович, ну как же так! – воскликнул Севастьянов и бросился к небольшому сугробу, с края которого виднелись подошвы зимних ботинок. Он стал раскапывать Печерского, который лежал на спине, засыпанный снегом.
Лицо его было белым, как снег вокруг, веки сомкнуты, губы потрескались и посинели. На левой ноге, чуть выше ступни, темнело что-то рыжее и страшное – стальной капкан, который впился в плоть. Кровь вокруг замерзла, превратившись в багровую ледяную корку, а ботинок оказался пробит насквозь. Лейтенант замер на мгновение, боясь подойти ближе. Преодолев внезапно сковавший его страх, сделал шаг, второй, третий. Собравшись с силой духа и стиснув челюсти, опустился на колени рядом с Печерским. Положил два пальца ему на шею, – сонная артерия подтвердила наличие пульса.
Севастьянов протянул руку, коснулся щеки Родиона Михайловича. Кожа была ледяной, твёрдой. Лейтенант отдёрнул пальцы – неприятно. Но пар изо рта мужчины всё ещё шёл – слабый, едва уловимый. Вадим выдохнул – даже не заметил, что задерживал дыхание. «Живой. Состояние тяжелое, но это ничего. Я успел, а дальше нужно только как следует постараться», – подумал он.
Офицер скинул рюкзак, расстегнул молнию, достал спасательное одеяло – фольгированное, серебристое, которое отражало тепло, – и укутал им Печерского, как мог, заворачивая со всех сторон, пряча от снега, холода и ветра. Потом достал второй слой – старую армейскую куртку, которую сунул в рюкзак на всякий случай, – и накрыл Родиона Михайловича сверху, чтобы одеяло не сдуло ветром. Пальцы не слушались от волнения и холода, каждое движение отдавалось болью в раненом плече, но лейтенант работал быстро, чётко, понимая, что каждая секунда на счету.
– Родион Михайлович, – позвал он. – Вы меня слышите?
Раненый не отвечал. Только веки дрогнули, чуть-чуть, едва заметно, и снова замерли.
– Родион Михайлович! – повторил лейтенант громче, почти крикнул.
Веки Печерского приподнялись медленно и тяжело. Из-под них показались мутные, ничего не видящие зрачки, которые с трудом сфокусировались на лице лейтенанта. Родион Михайлович, кажется, не узнавал его. Губы шевельнулись.
– Маруся… – прошептал Печерский. – Маруся, прости…
– Держитесь, Родион Михайлович, я сей час помогу, – сказал лейтенант.
Он осмотрел капкан. Старый, проржавевший, но страшно прочный. Дуги сомкнуты намертво, зубцы впились в тело немного выше щиколотки. Попробовал разжать руками – невозможно, нужен рычаг. Лейтенант огляделся вокруг. Ветки, снег, корни. Ничего подходящего. Тогда он вытащил из-за пояса нож – обычный, армейский, для таких дел явно не приспособленный. Но чем чёрт не шутит? Сунул лезвие между дугами, нажал. Металл чуть скрипнул, но почти не шелохнулся. Лезвие погнулось, но не сломалось – и на том спасибо.
– Придётся искать что-то другое, – сказал Вадим вслух, чтобы не молчать, и раненый слышал его голос. – Не сдавайтесь, Родион Михайлович. Я вас вытащу. Обещал Марии Семёновне, что найду вас живым и верну домой.
Лейтенант отошёл в сторону, вглядываясь в сугробы, и вдруг заметил торчащий из снега толстый корень – старый, узловатый, похожий на дубину. Он уходил глубоко в землю, но часть его торчала наружу, и Севастьянов понял, что это может сработать. Лейтенант подошёл, откопал корень из снега, обрубил лишние ветки ножом. Получился рычаг – не самый надёжный, не самый прочный, но всё же лучше, чем ничего.
Вадим вернулся к Печерскому, вставил корень между дугами капкана и нажал изо всех сил здоровой рукой, потому что левая почти не работала. Надавил так, что в глазах снова потемнело, но на этот раз не от боли – от страшного напряжения. Корень затрещал, готовый сломаться, но лейтенант не ослаблял нажима. Металл заскрипел, застонал, но… не поддавался. Тогда Севастьянов упёрся ногой в капкан и нажал снова всем телом.
Дуги разжались. Не до конца, но настолько, что можно было вытащить ногу.
– Давай, – прошипел лейтенант сквозь зубы, – давай, ещё чуть-чуть… Не ломайся, держись…