Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 65
Сигнал тревоги поступил в половине одиннадцатого утра. Жигунов допивал вторую за утро кружку скверного растворимого кофе, когда в коридоре завыла сирена, а из динамика селектора раздался голос дежурного: «Внимание, хирургической бригаде – приготовиться! Колонна попала под фэпивишки. Ожидается до десяти трёхсотых, есть тяжёлые. Расчётное время прибытия – двадцать минут».
Гардемарин отставил кружку и поднялся. Движения его были скупы и точны – сказывались годы практики, приучившие организм реагировать быстрее, чем мозг успевал осознать происходящее. Он, не мешкая ни минуты, сразу пошёл в предоперационную мыться. На сортировке сегодня дежурит Катерина Прошина, она всё сделает правильно, остальным останется лишь оперировать. В операционной уже зажигали лампы, хирургическая медсестра Петракова раскладывала инструменты, анестезиолог Пал Палыч Романенко проверял аппаратуру. Все прекрасно знали, что им делать и в какой последовательности.
Через восемнадцать минут санитарный «Урал», взвизгнув тормозами, остановился у входа в хирургический корпус. Из кузова начали выгружать носилки. Доктор Прошина, встречавшая машину, на ходу оценивала тяжесть поступающих, чтобы выяснить, кому какая помощь нужна. Кого надо спасать в первую очередь, а кто может ещё подождать, – на всех операционных всё равно не хватит.
Жигунов стоял у дверей и ждал. Рядом, скрестив руки на груди, стояла Рубцова – она пришла из своего кабинета, услышав сирену, и теперь молча наблюдала из окна за сортировкой. После истории с Глухаревым они почти не разговаривали, ограничиваясь сухими докладами и формальными приказами. Но сейчас было не до личных счётов.
Первым в хирургический корпус санитары завезли каталку с молодым бойцом. На вид – лет девятнадцать-двадцать, не больше. Лицо белое как мел, губы синие, на лбу испарина. Осколочное ранение брюшной полости – фрагмент металла вошёл в левый бок, разорвал брюшину, задел селезёнку. Внутреннее кровотечение. Давление падало на глазах – шестьдесят на сорок, пульс нитевидный, едва прощупывался. Рядовой был на грани. Ещё минут пятнадцать-двадцать, и его не спасут никакие хирурги.
Жигунов бросил быстрый взгляд на раненого, потом на Прошину.
– Этого на стол, – сказал он. – Работаем.
Но в этот момент в коридоре появилась вторая каталка. На ней лежал мужчина постарше – лет сорока – сорока пяти, с фальшпогонами на разорванном, в бурых пятнах камуфляже. Судя по вышитым звездам, это был майор. Санитар доложил: осколочное ранение грудной клетки, гемоторакс, дыхание тяжёлое, с хрипами, но в сознании. Давление – сто на семьдесят. Пульс частый, но ритмичный. Состояние тяжёлое, однако стабильное.
Жигунов перевёл взгляд с одного трёхсотого на другого. Мгновенно, как делал сотни раз до этого, оценил ситуацию. Два тяжёлых. Одна свободная операционная. Вторая не готова – там до сих пор не подключили новый светильник, Соболев третий день воюет со снабженцами, а воз и ныне там. Третья и четвёртые заняты – в одной Дмитрий спасает бойца с осколком в черепе, в другой Бушмарин занят восстановлением тонкого кишечника.
«Оперировать одновременно невозможно, – мгновенно оценил ситуацию Гардемарин. – Значит, один пойдёт первым, второй будет ждать. И тот, кто будет ждать… Молодой парень с пробитой селезёнкой может не дождаться. Значит, его первого… что ли?»
Денис крепко выругался про себя. Он ненавидел этот выбор, когда необходимо определять, кого спасать первым, а кого, фактически, оставлять на волю судьбы и медицинских препаратов. Но пребывание здесь приучило: так надо. Всех не спасёшь. И критерий выбора один – тот, что вбит в голову каждому военному хирургу ещё на курсах тактической медицины: в первую очередь оперируют того, у кого выше шанс выжить и вернуться в строй. Это не жестокость. Это чёртова математика. Военная, которая позволяет сохранить максимум бойцов для армии.
– Офицера – на стол, – скомандовал Жигунов. – Пацана – в предоперационную, готовить ко второй очереди. Давление держать, плазму капать, жгут не снимать. Кто свободен – молитесь, чтобы продержался.
– Есть, – кивнул санитар и уже развернулся, чтобы взять каталку, как вдруг его остановил голос.
– Отставить.
Рубцова шагнула вперёд. Она стояла, загораживая проход, – массивная, прямая, с тем самым выражением лица, которое Жигунов мысленно называл «бетонной стеной».
– Первым на стол – рядового, – произнесла она. – Офицер подождёт. У него стабильное состояние, он выдержит. А этот мальчик – нет.
Жигунов замер. На несколько секунд в коридоре повисла такая тишина, что стало слышно, как в операционной пищит кардиомонитор и капает физраствор в капельнице.
– Таисия Петровна, – произнёс он медленно, сдерживаясь, – разрешите доложить. У рядового шансов выжить – процентов пятьдесят, не больше. Даже если мы возьмём его прямо сейчас, нет гарантии, что вытянет. У второго шансов – под восемьдесят. Он стабилен, но если ждать, гемоторакс может осложниться, начнётся отёк лёгкого, и тогда мы потеряем и его. По протоколу военно-полевой хирургии первым идёт тот, у кого выше вероятность благоприятного исхода. Это стандартный протокол. Я действую по нему.
– Плевать я хотела на ваш протокол, – отрезала Рубцова. – Там мальчишка умирает. Ему тридцати нет. Вы понимаете, что это значит? Он совсем недавно школу окончил. Ещё не жил толком. А вы его – за борт, потому что у него «шансов меньше»?
– Я его не за борт, – Жигунов повысил голос, – а во вторую очередь. У нас нет выбора, Таисия Петровна! Один стол! Одна бригада! Если мы возьмём пацана первым, мы провозимся с ним час, а то и два – у него там всё разворочено, селезёнка, кишечник, брюшина. А командир за это время может уйти. У него лёгкое может схлопнуться. Вы этого хотите? Потерять обоих?
– Я хочу дать шанс тому, у кого этого шанса почти нет! – рявкнула Рубцова. – Офицер – взрослый мужик, продержится. Его организм справится. А мальчишка – нет. Он скончается в предоперационной, пока вы будете спасать «перспективного» командира. Я вам этого не позволю.
– А я вам не позволю угробить двух человек ради ваших материнских инстинктов! – Жигунов уже почти кричал. – Вы не в роддоме, Таисия Петровна! Вы в прифронтовом госпитале! Здесь нет места сантиментам! Есть протокол и военная необходимость! И если вы сейчас, из-за своих эмоций, прикажете оперировать пацана первым, а второй за это время скончается – вы будете виноваты в его смерти! Лично вы!
В коридоре стало совсем тихо. Санитары, застывшие с носилками, боялись пошевелиться. Галина Николаевна, стоявшая в дверях операционной, переводила взгляд с одного спорщика на другого. Доктор Прошина, побледнев, замерла у стены. Даже анестезиолог Пал Палыч, выглянувший было из операционной, поспешно скрылся обратно. Хватило ему однажды разговоров с руководством на разные темы. Настолько что до сих пор старался держаться от начальства подальше.
Рубцова смотрела на Жигунова в упор. Глаза её, серо-стальные, горели тем самым холодным огнём, который Гардемарин уже видел однажды – во время её стычки с Соболевым из-за Глухарева. Но сейчас в этом огне было что-то ещё. Что-то личное.
– Капитан, – произнесла она, и голос её прозвучал тихо, почти ласково, – вы хороший хирург. Очень хороший. Но вы никогда не лежали на этих носилках и не знаете, каково это, когда тебе чуть за двадцать, умираешь от потери крови, а врач решает, что ты «неперспективный». Я знаю. Сама была в таком состоянии. Давно. Ещё во время своей первой командировки на Кавказ. Помню, как врач – такой же, как вы, – сказал: «Эту – во вторую очередь. Не вытянет». А я вытянула. И знаете, что меня спасло? Не протокол. Не военная необходимость. Меня спасла санитарка, которая наплевала на протокол и перетащила мои носилки в первую очередь. Просто потому, что пожалела и увидела во мне не «груз триста», а живого человека.
Жигунов слушал, стиснув зубы. Он понимал, о чём она говорит, и не мог с этим спорить, потому что это был не аргумент, а исповедь. Но и согласиться не мог – слишком глубоко в него въелась логика полевого хирурга, которая эмоциям не подчиняется.
– Таисия Петровна, – сказал он, уже тише, – я уважаю вашу историю. Правда, уважаю. Но не могу руководствоваться тем, что случилось с вами тридцать лет назад. У меня здесь и сейчас два раненых. И я должен выбрать того, кто с большей вероятностью выживет. Это не бессердечие, профессионализм. Если вы сейчас, пользуясь своей властью, прикажете мне нарушить протокол, я подчинюсь. Но вы должны знать: считаю это ошибкой. Если офицер станет «грузом 200», это окажется на вашей совести.
Рубцова не отвела взгляда.
– А если то же случится с мальчишкой, – на вашей, – отчеканила она. – Я свой выбор сделала. Как начальник госпиталя, беру ответственность на себя. Рядового – на стол. Немедленно.
Жигунов несколько секунд смотрел на неё. В его глазах – обычно насмешливых, живых – сейчас было только холодное, сосредоточенное бешенство. Он развернулся, бросил через плечо короткое «Так точно» и вошёл в операционную.
Рубцова осталась в коридоре. Прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза. Она слышала, как за дверью загудел аппарат ИВЛ, как звякнули инструменты на лотке, как Жигунов отрывисто скомандовал: «Наркоз. Начали». Она знала, что Гардемарин в ярости и будет, скорее всего, потом оспаривать её решение. Но сейчас это не имело значения. Куда важнее был парень на операционном столе, которому требовался шанс, и она его предоставила.
Таисия Петровна открыла глаза, оттолкнулась от стены и направилась в предоперационную – туда, где на каталке, под капельницей, лежал командир и ждал своей очереди. Подошла к нему. Он был в сознании – глаза приоткрыты, дыхание частое, с хрипами. Губы посинели. Давление, судя по монитору, медленно ползло вниз – девяносто на шестьдесят, восемьдесят пять на пятьдесят пять.
– Потерпите, – сказала она негромко. – Скоро вас возьмут. Мы вас вытащим.
Он чуть заметно кивнул. То ли понял, то ли просто отреагировал на звук голоса. Рубцова постояла над ним несколько секунд, потом вышла. Ей нужно было возвращаться в операционную – потому что, какой бы ни была её должность, она оставалась хирургом. И её место было у стола.
Она вошла, когда Жигунов, уже в перчатках и маске, склонился над брюшной полостью молодого бойца. Петракова подала зажим. Анестезиолог следил за показателями монитора. Свет операционных ламп заливал стол холодным белым сиянием, и в этом сиянии лицо Жигунова казалось особенно напряжённым.
– Давление? – спросил он, не поднимая головы.
– Восемьдесят на пятьдесят. Держим, – ответил Пал Палыч.
– Кровопотеря?
– Около полутора литров. Плазму капаем.
– Продолжаем. Тампон. Ещё один. Отсос.
Рубцова встала напротив. Жигунов поднял глаза и встретил её взгляд поверх операционного поля. На секунду между ними повисло то самое напряжение, которое не разрешилось в коридоре, – оно перетекло сюда и теперь пульсировало в воздухе, как натянутая струна.
– Селезёнка размозжена, – доложил Жигунов сухо. – Удаляю. Готовьте дренаж.
– Делайте, – ответила Таисия Петровна. – Я ассистирую.
Они работали молча. Слаженно, как умеют только хирурги, которые, несмотря на все разногласия, понимают друг друга с полувзгляда. Скальпель. Зажим. Отсос. Тампон. Шов. Дренаж. Движения Жигунова были точны и быстры, Рубцова помогала с той опережающей интуицией, которая даётся только многолетним опытом. Они не говорили ни слова, не считая коротких команд, но в этой тишине было больше взаимопонимания, чем во всех их спорах, вместе взятых.
Через час и двадцать минут Жигунов выпрямился, стянул перчатки и бросил их в утилизатор.
– Селезёнка удалена. Кровотечение остановлено. Брюшина ушита. Состояние стабильное. Будет жить.
Рубцова кивнула. Она тоже стянула перчатки. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени. В висках стучало от усталости, но она знала: самое трудное ещё впереди.
– Майор, – сказала она. – Теперь он.
Жигунов повернулся к ней. Лицо его было спокойным, но в глазах горел всё тот же холодный, неостывший огонь.
– Вот именно, Таисия Петровна, – произнёс он. – Теперь другой пациент. Который ждал полтора часа и за это время мог уйти. Его мы, может быть, уже не вытащим, потому что упустили время. Вы этого хотели? Настояли на своём. Пацана спасли. А теперь идите и посмотрите в глаза своему пациенту. Если он ещё жив.
Рубцова ничего не ответила. Она развернулась, подошла к двери, взялась за ручку и замерла. Побоялась того, что увидит за ней: Жигунов оказался прав, её решение стоило человеку жизни. Постояла так несколько секунд, потом решительно толкнула дверь и вошла.
Офицер лежал на носилках. Глаза его были закрыты. Лицо осунулось, заострилось. Дыхание стало ещё более частым и хриплым. Монитор показывал давление восемьдесят на пятьдесят – оно продолжало медленно падать. Время уходило, как вода сквозь пальцы.
– На стол! – скомандовала Таисия Петровна. – Срочно.
Из операционной вышел Жигунов с серым от усталости лицом. Посмотрел на «трёхсотого», потом на Рубцову.
– Что, Таисия Петровна, – сказал он тихо, и в голосе не было ни злорадства, ни торжества. Только горькая, выстраданная правота. – Доигрались?
Она не ответила. Только сжала кулаки. Жигунов постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и пошёл мыть руки, натягивать свежие перчатки, готовиться к новой схватке со смертью.
Рубцова осталась в предоперационной. Смотрела на майора – заострившееся лицо, синие губы, пищащий монитор, – и внутри у неё всё сжималось от ледяного, невыносимого чувства, которое знала слишком хорошо: страх. Из-за того, что, вероятно, ошиблась, а Жигунов прав. Её «материнский инстинкт», как он выразился, сейчас будет стоить жизни человеку, которого можно было спасти.
Подошла к носилкам, взяла майора за руку.
– Держитесь, – прошептала она. – Слышите? Мы вас вытащим. Обязательно!
Жигунов, стоя у раковины, тщательно намыливал руки. Лицо его было сосредоточенным и мрачным. Он не знал, выживет ли второй пациент, сколько времени упущено. Был уверен в одном: сейчас сделает всё, чтобы исправить последствия ошибочного решения Гренадёрши, а потом станет думать, как работать дальше под началом человека, который ставит эмоции выше протокола. И не пришло ли время писать рапорт о переводе, пока она окончательно не угробила госпиталь.