Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 88
– Ничего интересного не заметил, – равнодушно сказал Графит. – Пока картина складывается в определённом стиле. Если человек срывается с места, то он, как правило, бросает некоторые свои вещи. В данном же случае капитан Жигунов взял с собой буквально всё. Даже самую мелочь не оставил. Это говорит о том, что он всё спланировал и не допустил возможности возвращения.
– Ещё бы он её допустил, – заметила Рубцова. – Уж наверняка имеет представление о том, что его ожидает за такой проступок. Точнее, за несколько, учитывая то, как повёл себя в отношении старшего по званию.
– Говорить можно что угодно, – сказал Графит. – Наша задача – установить факты. Они пока таковы: офицер самовольно покинул воинскую часть, расположенную в зоне боевых действий. Это нарушение ряда нормативно-правовых актов, предполагающее для него серьёзные последствия. Но я полагаю, товарищ майор, что всё-таки заниматься этим делом должны не мы, а следователи военного СК.
– То есть вы не рассматриваете даже возможность того, что Жигунов может действовать в интересах противника? – спросила она.
– Оперативной информации, даже намекающей на такую возможность у нас нет, – произнёс молчаливый Колос.
– В самом деле, товарищ майор, послужной список у капитана Жигунова довольно хороший. Если не учитывать, конечно, кое-какие его деяния, связанные с оформлением родительских прав на дочку… – говоря это, Графит посмотрел на Рубцову, чтобы прочитать по её лицу, знает она о таком или нет. Сделал вид, что Таисии Петровне ничего не известно, и продолжать не стал. – Так вот, в связях с сопредельной стороной Жигунов никогда замечен не был.
– А если всё-таки…
– Будем отрабатывать, – сказал Графит, направляясь к выходу. – Выясним, где он, задержим. Доставим к месту службы. Дальше – по решению командования и военной прокуратуры.
Они вышли на крыльцо. «Тигр» стоял на том же месте, двигатель работал на холостых. Графит открыл дверцу, но перед тем, как сесть, обернулся к Рубцовой.
– Если он будет звонить сюда – не скрывайте, не юлите. Скажите, что мы были. Пусть знает, что его ищут. Может, сам явится. Так для всех будет лучше.
– Поняла, – кивнула Рубцова.
– И ещё, – добавил Колос из-за спины Графита. – Если кто-то из его коллег попытается ему помочь – предупредите их. Помощь самовольщику – это соучастие. Наказывается наравне.
Они сели в «Тигр», дверь захлопнулась с тяжёлым, утробным звуком, и машина, развернувшись, выкатила за ворота.
Рубцова стояла на крыльце, глядя вслед исчезающему за пылевой завесой броневику, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи – тяжёлая, противная, какая бывает после долгого дежурства, когда болит всё сразу. Она не заметила, как из-за угла здания вышел Дмитрий Соболев.
Он видел всё. Как «Тигр» без опознавательных знаков въехал на территорию госпиталя, и из него вышли двое в полевой форме без знаков различия (разумеется, главный хирург их сразу узнал – часто приходилось видеться в ту пору, когда исполнял обязанности начальника госпиталя). Видел, как Рубцова провела их к себе в кабинет, потом в жилой модуль и обратно к машине.
Соболев сразу понял – Рубцова пошла в отношении Гардемарина на категорично жёсткие меры. «Господи, Денис, какой же ты дурак! Ну зачем тебе надо было с ней ссориться? Лучше бы ты её в самом деле соблазнил, что ли», – расстроенно думал врач. Но не только глупость, совершённая другом, его расстраивала, а ещё невозможность что-либо сделать. Он стоял под развесистым тополем, и сжимал кулаки от бессилия. Если бы всё это происходило на гражданке, мог бы взять телефон, позвонить Денису, заорать: «Возвращайся немедленно! Тебя в розыск объявили!»
Но здесь, в прифронтовом госпитале, у него не было такой возможности. Спутниковая связь была под контролем, каждый разговор записывался, а обычная мобильная связь тут давно не работала. У Жигунова имелся мобильник, и он его наверняка включит, когда появится сеть, чтобы связаться с семьёй. Но он-то там, а Соболев здесь. И никакой возможности предупредить друга.
– Дима? – раздался за спиной тихий встревоженный голос.
Соболев обернулся. Рядом с ним стояла Катя, а он, погружённый в свои невесёлые мысли, даже не услышал, как подошла. Она смотрела на него с недоумением и страхом: таким его не видела давно, наверное, с тех пор, как совсем недавно не нависла угроза наказания за устроенную капитаном Бушмариным дуэль.
– Что случилось? – спросила доктор Прошина. – Ты белый, как стенка. И машина эта… Кто приезжал? Кто-то из начальства?
Соболев помолчал. Сказать правду? Утаить? Катя была не из тех, кто паникует. Она работала в прифронтовом госпитале, видела многое и умела держать удар. Решил ничего от супруги не скрывать.
– Это были особисты, Катюша, – ответил он коротко.
– Зачем?
– Наш гардемарин отчубучил номер. Собрал свои пожитки и рванул в Саратов проведать сына. А до этого разругался с Гренадёршей. Я тебе больше скажу. Он разбил стакан об стену и назвал её парочкой неприятных слов. После этого Рубцова, видимо, накатала рапорт и отправила командованию. Да к тому же вызвала особистов.
– Господи Боже, – с ужасом произнесла доктор Прошина. – Он что, пьяный был?
– В том-то и дело, что трезвый. Уж лучше бы пьяный, честное слово. Так бы ему хоть чего-нибудь бы да простили. А теперь я даже не знаю, что с ним будет… Ты понимаешь, Катюша? Он же не просто из армии удрал, а из зоны боевых действий. Это не самоволка – сгонять до магазина за выпивкой и продуктами, как солдаты иногда делают. Наворотил он, короче говоря. Даже не знаю, чем теперь ему помочь…
Соболев огорчённо замолчал. Катя подошла к нему ближе, положила руку на плечо – спокойно, твёрдо, успокаивающе. Её пальцы были холодными – она только что мыла руки после перевязки.
– Дима, ну может быть, обойдётся, – сказала тихо. – Всё-таки Денис не последний человек. Он стольких спас – и рядовых, и офицеров, и даже генералов. Помнишь того полковника, которого вытащили из горящего БТР? Ему же ногу ампутировать хотели, а Жигунов сумел спасти. Я слышала, тому полковнику дали звание Героя России. Такие вещи не забываются. Может, кто-то за него заступится, когда узнает.
Соболев покачал головой. Он смотрел на пыльную дорогу, по которой только что уехал «Тигр», и на его лице было написано то, что он не хотел произносить вслух, но должен был.
– Не обойдётся, Катя, – сказал. – Не обойдётся. Такие вещи не прощаются. Я не хочу тебя пугать, но Денису грозит реальный срок. Притом немаленький. А если ему ещё припишут измену Родине… Тогда он вообще пожизненно сядет.
– Да причём тут измена Родине? – поразилась Прошина. – Он же никого не предавал. Захотелось человеку сына увидеть, а начальница эта, Рубцова, баба гранитная, не позволила, вот он и вспылил.
Катя убрала руку с плеча мужа. Помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом спросила тихо:
– А что будет, если Денис вернётся прежде, чем его поймают? Приедет сам, покается, сознаётся в том, что был неправ. Извиниться перед Гренадёршей.
– Не знаю, – Соболев вздохнул. – Если бы я мог до него дозвониться, то сказал бы: «Денис, разворачивайся, сдавайся, может, смягчат». Но не могу. А он, скорее всего, уже в автобусе и не знает, что на него объявлена охота.
– Может, не найдут? – с надеждой спросила Катя. – Сам же знаешь, система неповоротлива.
– Найдут, – жёстко сказал Соболев. – Рубцова же Особый отдел подключила. Те найдут кого угодно. У них везде глаза. На вокзалах, в аэропортах, на трассах. Они уже, наверное, отправили ориентировку во все отделы полиции, во все военные комендатуры. Жигунова примут, когда он будет брать билет. Или когда сядет в самолёт. Или когда выйдет с трапа в Саратове. Господи, какой же он дурак! А мы ещё на Бушмарина бочку катили, мол, ведёт себя странно. Устроил дуэль с начальником госпиталя. И тут наш Гардемарин взял и выступил. Вот уж от кого, как говорится, не ждали.
Катя опустила глаза. Соболев видел, как дрожат её ресницы. Он обнял жену, прижал к себе, и они стояли так несколько минут – молча, неподвижно, глядя на пыльную дорогу, которая вела в никуда.
***
Тем временем Рубцова, проводив особистов, вернулась к себе в кабинет и села за стол. Она чувствовала пустоту – не ту, которая бывает после нервного напряжения, а другую, неправильную, будто сделала что-то не то, но не могла осознать. «Чушь, – сказала себе. – Я действовала по инструкции. Выполнила свой долг. Если бы отпустила Жигунова, а он бы не вернулся – под суд пошла бы вместе с ним».
Она посмотрела на кружку на столе – ту, что заменила разбитый стакан. Вспомнила, как осколки разлетелись по кабинету, и красный маркер укатился под батарею. Лицо Жигунова – злое, искажённое болью. Может, он не хотел её оскорблять, а лишь стремился к тому, чтобы его услышали. Но вместо этого услышал категоричный отказ.
– Не мужик, а какая-то истеричка, – произнесла она вслух, имея в виду Жигунова. – И на что интересно намекал тот особист, когда сказал про усыновление?
Она подняла трубку телефона, нажала на кнопку и произнесла коротко: «Зайди». Несколько секунд спустя в кабинет вошёл помощник Свиридов.
– Что ты знаешь о том, как капитан Жигунов стал отцом девочки?
– Простите, товарищ майор, но разве в его личном деле…
– Там только сказано, что у него есть маленькая дочь по имени Нина. И больше ничего.
– Я не могу утверждать стопроцентно…
– Сержант, не тяни кота за подробности. Давай, выкладывай, что знаешь.
Свиридов рассказал о том, как больше года назад капитан Жигунов поехал в село Перворецкое, пострадавшее от атаки противника, где обнаружил в подвале одного из разрушенных домов тяжело раненую женщину с девочкой. Вскоре мать скончалась, доктор спас девочку и сделал так, чтобы она стала его дочкой.
– То есть удочерил? – уточнила Рубцова.
– Не совсем так, товарищ майор.
– А как?
– Мне бы не хотелось становиться источником слухов…
– Говори, я приказываю.
Пришлось Свиридову рассказать и о том, что уже давно было известно всем в госпитале, как Жигунов вместе с Соболевым ездили в районный центр, и там им удалось договориться с одной чиновницей, чтобы она выдала Ниночке новое свидетельство о рождении, в котором Денис Владимирович Жигунов был бы указан как её родной отец.
– Спасибо, свободен, – сказала Гренадёрша.
Оставшись одна, она усмехнулась. «Ай да Жигунов! Он не просто дезертир, а ещё и мошенник. Интересно, а особисты знают об этих его выкрутасах?» – она даже потянулась к телефону, чтобы набрать номер Графита. Но рука её замерла над трубкой. Таисия Петровна подумала, что если просто сообщит об этом особисту, то в его глазах будет выглядеть как типичная болтливая баба, которая услышала где-то на базаре сплетню и решила выдать её за факт. Она решила пока эту информацию не проверять. Но сделала пометку в своём блокноте на тот случай, если вдруг кто-нибудь попытается заступиться за Жигунова.
«Вот тогда-то я и выложу это, – подумала Рубцова. – Мне здесь такой докторишка даром не нужен. Ненавижу истеричек в портках».
***
Соболев, стоя рядом с Катей, сказал, глядя в серое небо:
– Пойду я к Рубцовой. Поговорю.
– Зачем? – спросила она. – Всё равно тебя слушать не станет. Ты же её уже знаешь, она упрямая, как баран.
– Ну и пусть не станет слушать. По крайней мере, я узнаю, что она сделала в отношении Дениса. Кого вызвала? Кому сообщила? Хотя бы это она мне расскажет.
– Какой же ты у меня наивный, – чуть улыбнулась доктор Прошина. – Гренадёрша прекрасно знает, что вы с ним лучшие друзья. И ты, получается, придёшь к ней на разведку.
– Попытка не пытка, как говорится, – пожал плечами Соболев. – Катюша, ты же сама понимаешь, я по-другому не могу. Денис мне как брат, – и направился к административному блоку.
***
Рубцова не удивилась его приходу. Когда Соболев вошёл в кабинет, усмехнулась:
– Пришли полюбопытствовать насчёт своего друга?
– Да, Таисия Петровна, – старший хирург подошёл к столу и остановился, глядя на неё сверху вниз. – Что будет с Жигуновым?
Гренадёрша уставилась на Соболева. Взгляд её был колючим, неприступным, но Дмитрий заметил в нём то, чего раньше не видел, – неуверенность. Всего на миг, на одно короткое мгновение. А потом она снова стала прежней – каменной, несгибаемой, правильной.
– Я направила рапорт командованию, – сказала она. – А особистам теперь предстоит отыскать его и задержать по обвинению в нарушении устава и целого ряда статей Уголовного кодекса. Что будет дальше – зависит от военной прокуратуры.
– Вы понимаете, что он не преступник? – Соболев с трудом сдерживался. Голос его задрожал – от гнева, от отчаяния, от бессилия. – Он хирург и спас тысячи жизней. А вы... вы хотите отправить его под суд из-за того, что он хотел навестить сына, у которого инфаркт?
– Он нарушил устав, – ледяным тоном отрезала Рубцова. – Не я. Он. Я всего лишь выполняю свои обязанности. Если вы считаете, что это неправильно, – напишите рапорт. Пожалуйтесь на меня. Но не смейте обвинять в том, что сделала.
Соболев посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом. Потом развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. В отличие от Гардемарина, он умел держать себя в руках, даже когда внутри всё полыхало от злости.