Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 87
Начальник госпиталя Рубцова узнала о побеге капитана Жигунова через сорок минут после того, как бронированный «Тигр» Раскольникова выехал за ворота госпиталя. Доложил ей помощник старший сержант, а ему, в свою очередь, дежурный офицер с КПП, поскольку Таисия Петровна буквально на второй день после своего вступления в должность распорядилась докладывать ей о любых перемещениях госпитального автотранспорта, особенно вызывающих подозрения. Когда же Раскольников выезжал, то путевой лист не показал. В этом был виноват, конечно, стоявший у шлагбаума боец, ему было сделано внушение.
Свиридов, услышав рапорт об отъезде Раскольникова, пошёл в кабинет начальства. Прежде чем войти, постучал. Это раньше, при Романцове, можно было просто открыть дверь и оказаться внутри. Рубцова такие вещи терпеть не могла. Однажды Константин уже попробовал поступить, как бывало, и получил по шапке.
– Товарищ майор, – сказал он, получив разрешение войти. – Капитан Жигунов покинул территорию госпиталя. На машине водителя Раскольникова. Направление – ориентировочно, районный центр.
– Что значит ориентировочно? – первое, что спросила Таисия Петровна.
Свиридов пожал плечами.
– Не могу знать.
Рубцова подняла голову от бумаг. Внутри всё похолодело – не от страха, а от злости, которая мгновенно вскипела и заполнила каждую клеточку. Она ещё не остыла после недавнего. Битых два часа просидела в своём кабинете, перебирая в голове сцену, как капитан Жигунов швырнул в её кабинете стакан об стену и назвал солдафоншей и ещё непечатно выругался. Она тогда не ответила, потому что посчитала ниже своего достоинства опускаться до перебранки с подчинённым, который потерял контроль над собой.
Но Таисия Петровна запомнила каждое слово и в будущем собиралась крепко прижать этого хама, чтобы ему белый свет показался с овчинку. А теперь вдруг эта новость – как ушат ледяной воды, как пощёчина и подтверждение того, что она была права, когда не дала ему отпуск. Потому что если человек способен на самоволку, значит, он не заслуживал доверия с самого начала. Более того, Рубцова окончательно убедилась в мысли о том, что Жигунов ей просто врал. И никакой сын не лежит у него сейчас в больнице.
– Уехал? – переспросила Рубцова ледяным голосом. – Самовольно?
– Так точно, – кивнул Свиридов.
– Раскольников уже вернулся?
– Так точно.
– Сюда его ко мне, немедленно!
Через десять минут Родион стоял на вытяжку в кабинете начальника госпиталя. Она медленно провела по нему тяжёлым взглядом.
– Боец, кто отдал приказ тебе отвозить капитана Жигунова на моей машине?
– Виноват, товарищ майор. Но капитан Жигунов отдал мне сам такой приказ.
– На каком основании?
– Не могу знать, товарищ майор, он офицер, я подумал, что…
Рубцова неожиданно ударила по столу кулаком.
– Здесь я думаю и отдаю приказы, рядовой. Твоя задача – их выполнять. Причём только мои приказы, а не кого попало, – она хотела было добавить ещё что-нибудь, но поняла, вдруг: «А в общем-то, Раскольников не сильно виноват. Как бы ему было поступать в такой ситуации? Подошёл офицер, отдал приказ. Что рядовому нужно было? Послать его подальше?»
– Впредь, всё, что касается моего личного автотранспорта, вы будете получать приказы исключительно от меня, – сказала Рубцова.
– Есть, получать приказы исключительно от вас.
– Свободен, рядовой.
Раскольников вышел. Таисия Петровна медленно встала. Подошла к окну, за которым низко висело серое небо. Она смотрела на унылый пейзаж, но видела совсем другое – картинку, которую сама себе нарисовала: Жигунов сидит в автобусе, едет в областной центр. Там он, вероятно, сядет в поезд или на самолёт, а оттуда – в Саратов.
– Размечтался ты, Жигунов, – прошипела Рубцова, подошла к столу, села и включила компьютер. Ей показалось, что он загружается целую вечность. Нервно ждала, барабаня пальцами по столу. Наконец система заработала, Таисия Петровна открыла приложение электронного документооборота, – защищённый канал связи, через который шла вся служебная переписка. Создала новое письмо. Адресат – заместитель командующего направлением, курирующий медицинские учреждения. Человек жёсткий, не терпящий нарушений, поскольку был уверен: любое отступление от регламентов заканчивается смертью пациента.
Рубцова знала его лично – несколько раз присутствовала на совещаниях, которые он проводил. Этот человек ей откровенно нравился своей прямотой, отсутствием сюсюканья и железобетонной верой в то, что порядок в армии, особенно что касается медицинской помощи – это святое. «Можно совершать проступки во всех других родах войск, – говаривал он. – Только не в военной медицине. Если вы думаете иначе, отправляйтесь служить танкистами, артиллеристами и так далее, но врачами вам быть нельзя».
Таисия Петровна начала печатать. Пальцы летали по клавиатуре, слова складывались в предложения, предложения – в абзацы. Строго, сухо, по делу. Никаких эмоций – только факты.
«Капитан медицинской службы Жигунов Д.В., находясь при исполнении служебных обязанностей в прифронтовом госпитале, допустил оскорбление начальника, выразившееся в грубой нецензурной брани и физических действиях, направленных на унижении чести и достоинства. Затем, не имея разрешения на отпуск, самовольно покинул место службы, расположенное в зоне боевых действий, и выехал в неизвестном направлении, предположительно – к месту своего жительства в город Саратов. Данными действиями капитан Жигунов Д.В. нарушил такие-то статьи Устава, а также подпадает под действие статей УК РФ, касающихся самовольного оставления части… Прошу принять меры…»
Она перечитала. Вроде всё. Ни одного лишнего слова. Ни одного намёка на то, что капитан Жигунов – блестящий хирург, спасший десятки жизней. Ни упоминания о том, что его сын лежит в реанимации с инфарктом. Ни слова о том, что она сама, возможно, могла проявить чуть больше человечности, поскольку таких, как Денис Владимирович, следует вообще держать в ежовых рукавицах. А чуть дай им волю, так вот они какими становятся. «И вообще это качество, человечность, в армии всегда бардаком заканчивается, – рассуждала Рубцова. – Вот что было бы, отпусти я его добровольно? Предупреждала же, что в госпитале не хватает людей. Так ему на это наплевать. Он своим поступком подписал, возможно, смертный приговор нескольким раненым, которые могут поступить сюда во время его отсутствия, и у нас просто не хватит времени ими заняться».
С чувством выполненного долга Рубцова нажала «отправить». Письмо ушло. Через минуту пришло автоматическое уведомление: «Доставлено». Начальник госпиталя откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Просидела так минуты две, затем потянулась к телефону.
Второй звонок она сделала в Особый отдел. Не потому, что считала это своей обязанностью – формально рапорта на командование было достаточно, – а потому, что хотела подстраховаться. Особисты работали быстрее, чем штабные писари. У них своя агентура, каналы связи и методы. Если кто и мог перехватить Жигунова на пути к Саратову, то лишь они. И это, по мнению Рубцовой, должно было произойти как можно скорее. Иначе есть вероятность, что Жигунов попробует затеряться на просторах России. Тогда его поиски растянутся на месяцы, а то и годы.
Трубку снял Графит. Рубцова знала этого человека всего несколько дней, – они с коллегой Колосом приезжали познакомиться и обсудить способы взаимодействия. Тогда он показался Таисии Петровне очень спокойным, даже флегматичным на вид, с голосом, в котором никогда не проскальзывало ни тени эмоций. Его напарника, Колоса, она видела всего пару раз – тот всегда держался в тени, не лез на глаза, но производил впечатление человека, который замечает всё, даже то, что другие предпочли бы не замечать. Рубцова не знала их настоящих имён и отчеств. Никто не знал. Особисты не афишировали также свои звания и должности. Они сразу расставили на этом акцент, предложив общаться на «ты». Начальник госпиталя приняла эти правила, как должное. За годы службы она уже привыкла к одной простой истине: с особистами лучше не спорить и не ссориться.
– Графит, – сказала Рубцова, когда на том конце ответили. – У меня ЧП. Офицер самовольно покинул часть. Капитан медицинской службы Жигунов. Два часа назад уехал в районный центр на «Тигре», подчинив водителя Раскольникова, оттуда, предположительно, направился в Саратов. Мотивировал тем, что сын в больнице с инфарктом. Рапорт я уже отправила командованию. Но хочу, чтобы вы тоже были в курсе.
Графит молчал несколько секунд. Рубцова не слышала ни дыхания, ни помех – только тишину, которая говорила о том, что человек на том конце обдумывает информацию.
– Оружие при нём? – спросил он наконец.
– Нет. Табельное сдал в оружейную комнату. По крайней мере, так утверждает дежурный. Но я проверю.
– Документы?
– При нём удостоверение личности и военный билет. Денег много не было, но мог снять с карточки в районном центре.
– Фотография есть?
– Вышлю на планшет.
– Ждём, – сказал Графит и отключился.
Рубцова открыла папку на компьютере с личными делами сотрудников госпиталя. Нашла Жигунова. Фотография внутри оказалась трёхлетней давности, сделанная по прибытии в госпиталь. Свежий, чуть улыбающийся. Сейчас он выглядел иначе. Происходящие вокруг события изменили его, как и всех. Рубцова переправила снимок Графиту. Потом вышла из кабинета и направилась в оружейную. Внутри находился на дежурстве прапорщик Ермолов, мужчина лет тридцати пяти, с вечно серьёзным выражением лица. Увидев начальника госпиталя, он встал из-за стола.
– Здравия желаю, – произнёс хмуро.
– Капитан Жигунов сдавал табельное оружие? – спросила Рубцова.
– Так точно, товарищ майор, – кивнул Ермолов. – Часа три назад. Пришёл, сказал, что уезжает по служебному заданию. Я забрал оружие, записал в журнал.
– Покажите.
Сержант развернул журнал. Рубцова пробежала глазами строчку, в которой было указано, что табельный ПМ с таким-то номером был сдан офицером лично, ниже стояла подпись принявшего: Ермолов. Всё чисто. Формально и без нарушений.
– Приняла, – сказала Таисия Петровна и вернулась к себе.
Через два часа во двор госпиталя въехал «Тигр» без опознавательных знаков, с антидроновой конструкцией наверху, на которой была прикреплена маскировочная сеть. Свиридов заметил его в окно и поспешил доложить. Сразу после этого Рубцова вышла на крыльцо встречать гостей. На лице у неё полностью отсутствовали какие-либо эмоции. Ни единого намёка на то, что в её части случилось ЧП.
Дверь «Тигра» открылась, и на свет божий выбрался Графит – сухой, поджарый, с лицом, которое никогда не выражало ничего, кроме дежурной вежливости. За ним – Колос. Моложе, плотнее, с цепким взглядом из-под густых бровей. Оба в полевой форме без знаков различия, но по тому, как они держались, как оглядывали территорию, было понятно: это люди, которые привыкли держать обстановку под контролем.
– Таисия Петровна, – Графит кивнул, подавая руку и обращаясь по-свойски. – Здравствуйте. Спасибо, что сообщили.
– Проходите, – сказала Рубцова, пожимая его сухую, твёрдую ладонь. – В кабинете поговорим. Там спокойнее.
Она жестом пригласила особистов сесть, сама заняла своё место за столом. На нём по-прежнему царил идеальный порядок, только стакана с карандашами больше не было – она велела убрать осколки. Вместо него стояла простая кружка.
– Рассказывайте подробно, – сказал Графит, доставая планшет. Колос сел чуть поодаль, сложив руки на груди, и приготовился слушать.
Таисия Петровна рассказывала всё, как было. Начала с того, что Жигунов пришёл к ней с неожиданной просьбой об отпуске по семейным обстоятельствам. Она предложила ему связаться с Саратовом, выяснить подробности происшествия с сыном, а затем предоставить официальный документ, на основании которого она могла бы изучить вопрос о возможности предоставления ему отпуска.
– Вы ему так и сказали: «изучить вопрос о возможности»? – поинтересовался Графит.
– Так точно. Я не привыкла делать поспешных выводов. И тем более, находясь на административной должности, обязана подкреплять свои действия документально. Жигунову это было прекрасно известно.
– Хорошо, продолжайте.
На следующий день доктор Жигунов выяснил детали заболевания своего сына. но никаких документов представить не смог. То ли не успел, то ли не захотел. Вместо этого потребовал срочно отправить его в отпуск.
– Я ему подробно объяснила, что у нас острая нехватка хирургов. Буквально некому оперировать. Он настаивал, давил на жалость, говорил о сыне с инфарктом.
– И тогда вы ему отказали второй раз, верно?
– В первый раз я ему не отказала, а потребовала предъявить документы, – поправила Рубцова. Второй раз – да, – и поведала, что было дальше: как Жигунов пришёл в ярость, назвал её солдафоншей, непроходимой дурой, швырнул стакан об стену и выбежал из кабинета. О том, что он уехал самовольно, она узнала от Свиридова.
– Водитель Раскольников, – продолжала она, – утверждает, что отвёз его в районный центр, на автовокзал. Дальнейшая судьба капитана Жигунова ему неизвестна. Я отправила рапорт заместителю командующего. Но, как понимаете, штабные процедуры небыстрые. А человек совершил воинское преступление.
Графит кивнул, что-то черкнул в планшете. Колос молчал, но Рубцова чувствовала на себе его взгляд – тяжёлый, оценивающий, как будто он примерял её к какой-то известной только ему системе координат.
– Личные вещи капитана где? – спросил Графит.
– В жилом модуле, вероятно. Я провожу.
Они прошли в жилой модуль. Внутри было тихо – большинство обитателей работало в смене. Комната Жигунова оказалась не заперта, – в замке торчал ключ. Графит и Колос вошли. Рубцова осталась в коридоре – не из брезгливости, а чтобы не мешать. Особисты осмотрели всё. Мебель оказалась абсолютно пуста.
– Ничего, – сказал Колос впервые. Голос у него оказался низким, густым, как будто он разговаривал грудью, а не горлом. – Ни документов, ни записей, ни фотографий. Чисто.
– Он всё забрал с собой, – заметил Графит. – Действовал осознанно, не в аффекте.
Они вышли из комнаты. Рубцова, глядя на них, вопросительно подняла брови. Спрашивать сама не торопилась. Особисты – не те люди, которым задают вопросы.