Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 58
Через три дня, когда в доме уже более-менее все распаковали и разложили по местам, Валентина Павловна переехала. Она прибыла на такси с тремя сумками, двумя чемоданами и фикусом в горшке. Он, по ее словам, оказался не просто растением, а «единственным живым существом в моём окружении, которое не умеет обманывать и лгать». Листья у фикуса были темно-зеленые, блестящие, словно лакированные, и явно чувствовал себя лучше, чем его хозяйка, поскольку ему не приходилось рассуждать о том, кто и как ему наврал.
Доктор Званцева встретила свекровь на крыльце. На дворе было тепло – воздух прогрелся почти до 20 градусов, что по питерским меркам ещё не жарко, но уже и не холодно. Анна спала в коляске тут же, на веранде, – Мария положила её, чтобы дочка могла подышать наконец свежим деревенским воздухом, в котором уже пахло зацветающей сиренью. Аромат был сладкий, чуточку приторный, какой-то очень дачный.
– Здравствуйте, Валентина Павловна, – сказала Званцева ровным голосом. – С приездом. Проходите. Я покажу вам вашу комнату.
Свекровь ответила на приветствие и, прежде чем переступить порог, оглядела дом снаружи хозяйским взглядом. Сделала какой-то ей одной пока известный вывод. Затем прошла внутрь, проследовала за снохой, пока та показывала новоприобретённое хозяйство. В гостиной подергала штору, проверяя, крепко ли прикручен карниз; заглянула на кухню, зачем-то открыла холодильник и беглым взглядом изучила его содержимое. Остановилась у окна, за которым виднелся участок – пока пустой, только сорная трава кое-где пробивается из-под земли. Пока не было ни цветов, ни кустарников, ни деревьев.
– Уютно, – сказала она без улыбки. – Дорого, наверное, обошлось?
– Нормально, – ответила Мария. – Помните, я рассказывала о том, что мне от тети досталось наследство?
– Ах да, наследство, – Валентина Павловна скривила губы. – Повезло тебе, Машенька. Не всем так. Иным всю жизнь от зарплаты до зарплаты тянуть приходится, по съемным углам мыкаться. А тут – дом, участок, воздух. Красота.
– Давайте я провожу вас в комнату, где вы будете жить, – повторила Мария.
Спальня свекрови была на первом этаже, та самая, что выходила окнами на юг. Мария специально отдала её, чтобы Валентина Павловна не жаловалась на холод, хотя в мае о нём говорить было смешно. К тому же в коттедже имелась, помимо основного отопления, еще и система «теплый пол», который включался буквально одним нажатием кнопки. Из мебели в помещении оказались новенькие, буквально вчера доставленные кровать и тумбочка около нее, комод, стул, платяной шкаф с зеркалом.
– А телевизор? – спросила Валентина Павловна, осмотревшись. – Почему телевизора нет?
– В гостиной есть. Большой. И у нас с Данилой в спальне – маленький. Вы можете смотреть гостиничный в любое время.
– Значит, в моей комнате нет? – в голосе зазвучала обида.
– Вы не просили, – Мария старалась говорить спокойно. – Мы как-то не подумали об этом.
– Я не просила, потому что не знала, что надо просить. В моей квартире телевизор есть и в зале, и в спальне, и на кухне. Я привыкла перед сном новости смотреть, а по выходным – развлекательные телепередачи или старинные советские фильмы.
– Я попрошу Данилу купить телевизор. Через пару дней. Только скажите, где его повесить.
– Ах, не надо, не надо! – Валентина Павловна замахала руками. – Я не жалуюсь! Вообще привыкла обходиться малым. Я не избалованная, как некоторые. Просто так скучала по сыночку. И по внучке. Вы же мне не давали с ними видеться, Машенька. Буквально отстранили от общения с самыми близкими людьми. Вот уже весна наступила, когда все зацвело, я сидела абсолютно одна в своей квартире и думала: вот у них там хорошо, а меня не зовут.
– Вас никто не отстранял, – сказала Мария свекрови, хотя внутри всё закипело. – Вы жили в Мурино, мы в Питере. Я была беременна, потом у нас с Данилой была важная поездка, потом роды, покупка дома и переезд. Мы просто физически не имели возможности часто к вам ездить. Обратите внимание, сколько ещё дел предстоит завершить здесь, в доме. Мы прежде всего обустроили вашу комнату и детскую, а сами по-прежнему станем жить, некоторое время, на чемоданах.
– А вы бы меня позвали вместо того, чтобы пытаться всё делать самим. Позвонили бы: «Валентина Павловна, приезжайте, помогите, у нас переезд, нам необходимо то, другое, пятое-десятое». Но вы не звонили. Я одна сидела и плакала. Одинокая мать и бабушка, никому не нужная. Думала: придет май, все кругом цветет, а я одна в четырех стенах.
Валентина Павловна заплакала. Негромко, почти беззвучно, но очень убедительно – плечи дрожат, губы трясутся, слезы катятся по щекам. Мария посмотрела на плачущую свекровь и вдруг поняла страшную вещь. Эта женщина не злая. Она несчастная. Только не совсем по-настоящему. Несчастье – это её актёрское амплуа, способ существования в мире. Она не умеет иначе. Выросла в советской системе, где главной ценностью была жертвенность ради блага общества. Когда стала работать воспитателем, ей внушили, что человек на такой должности обязан умирать на рабочем месте ради детей, а заведующая – ради воспитателей. И теперь не может остановиться. Пытается заботиться и притом манипулировать, играя то одну роль, то другую… То она несчастная одинокая старуха, то заботливая мать, то любящая бабушка, то ещё что-нибудь придумает.
«Посмотрела бы на вас Изабелла Арнольдовна, – подумала доктор Званцева. – Оценила бы, наверно, актёрский талант, а потом послала бы далеко и надолго…»
– Валентина Павловна, – сказала Мария, – рассудите логично: если вы реально никому не нужны, то как здесь оказались?
Свекровь подняла на нее заплаканные глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на ненависть. Только на секунду, но сноха успела это заметить.
– Ты умная, Машенька. Очень. А ещё молодая, красивая и богатая. Врач и мать. Ты вся такая правильная, как картинка из журнала. Только вот моему сыну с тобой легко или нет – это еще вопрос. Ты хоть раз спросила, удобно ли ему? Или ты только про себя думаешь?
– Это вопрос к вашему сыну, – ответила Мария, заметив ещё одну странную особенность свекрови: отвечая на вопрос, она умудрялась резко менять тему разговора, уходя в нужную ей сторону. – Я пойду, Аня проснулась.
Она вышла, прикрыла дверь и прислонилась к стене спиной. На веранде и правда заплакала дочка.
– Иду, моя хорошая, – сказала Званцева. – Иду. Ничего страшного. Всё будет хорошо.
Она закатила коляску в прихожую, закрыла входную дверь, подняла дочку на руки, прижала к груди и закрыла глаза. Малышка тут же стала успокаиваться. Мария глубоко вдыхала её нежный запах. Только к нему теперь примешивался ещё один, какой-то чужой и незнакомый. Званцева отвернула голову, потянула носом. Ну да, теперь понятно: духи «Красная Москва», и шлейф тянется из комнаты свекрови. «Надо будет ей сказать, чтобы не использовала их дома, у ребенка может начаться аллергическая реакция, – подумала молодая мать. – Месяц. Мне надо продержаться всего тридцать дней и ночей. Май. Самый красивый месяц в году. Я выдержу. Ради Данилы, Анечки и нашей семьи».
Но внутри что-то сжалось и не разжималось. Доктор Званцева предчувствовала: одного месяца окажется мало. Свекровь пришла не на месяц, а вероятно на более долгий срок. Почему-то показалось, будто она здесь останется навсегда, и вернуться обратно не пожелает. «Ну, это мы ещё посмотрим», – упрямо сказала себе Мария.
Тем временем в своей комнате Валентина Павловна, едва осталась одна, мгновенно перестала плакать, как хорошая драматическая актриса, вытерла слезы платочком, достала из сумки фотографию Данилы в детстве – кудрявого, смешного, в красной шапочке, с большим одуванчиком в руке – поставила на тумбочку и широко улыбнулась.
– Ничего, сыночек, – прошептала она, глядя на фотографию. – Ничего. Мама теперь здесь и всё исправит. Ты с этой Званцевой, которая даже не захотела взять нашу фамилию, конечно, совершил большую глупость. Но ничего. Скоро лето, и мы всё успеем с тобой исправить. И это даже хорошо, что она богатая. При разводе её наследство будет считаться за совместно нажитое имущество. Значит, половина – наша. Отдаст, никуда не денется.
На подоконнике, под лёгким ветерком из приоткрытого окна, шевелил листьями фикус. Где-то за забором пела птица, и ее пение было таким же звонким и настойчивым, как Аня, когда она требовала есть. Май вступал в свои права, обещая тепло, цветение и долгие светлые вечера. А ещё надежду. Только так вышло, что в этом доме у взрослых их оказалось целых три. И все разные.
***
Первые три дня прошли в состоянии хрупкого перемирия. Валентина Павловна старалась, как умела, по-своему. Вставала раньше всех, и к тому моменту, когда Мария выходила на кухню с проснувшейся дочкой, на столе уже стояла манная каша. Именно манная – та самая, которую Мария из-за комочков терпеть не могла с детского сада, но из вежливости съедала.
– Ты кушай, кушай, Машенька, – приговаривала свекровь, стоя у плиты в цветастом фартуке. – Кормящей матери нужно хорошо питаться. Я в своем садике всегда следила за питанием, у меня дети были упитанные, румяные. А ты вон какая бледная. Не высыпаешься, наверное. Это потому что ты не умеешь режим организовать.
Доктор Званцева сжимала зубы и молчала.
Анна первое время вела себя с бабушкой настороженно. Всякий раз, когда та пыталась взять её на руки, начинала кукситься и сразу же вслед за этим плакать.
– И чего она? – возмущалась свекровь. – Я же её родная бабушка! С детьми всю жизнь. И укачивать умею, и пеленать, и купать, и колыбельные петь. А она ко мне не идет. Наверное, потому что ты, Маша, ее на руки берешь при каждом писке. Избаловала. Детей надо дисциплинировать.
– Ей всего полтора месяца, – тихо сказала Мария. – О какой дисциплине в таком возрасте может идти речь?
– А вот и может. Я в своем садике с ясельной группы начинала. Дети должны знать, кто в семье главный, кому можно и главное необходимо доверять.
– Она не в садике, а у себя дома. И потом, не припомню, чтобы полуторамесячных малышей приносили в дошкольные учреждения.
Валентина Павловна поджимала губы и уходила в свою комнату. Но ненадолго. Максимум на час. Именно на столько хватало её «заряда обидчивости». Потом в четырёх стенах ей становилось скучно и, сделав вид, будто ничего не случилось, она выходила, чтобы чем-нибудь заняться. Правда, Званцева надеялась, что свекровь станет ей помогать хотя бы с детским бельём. Но та отказалась к нему прикасаться, брезгливо сморщив лицо.
– Если хочешь, Маша, я буду его развешивать на сушилке.
– В доме не нужно, оно плохо сохнет и потом неприятно пахнет.
– А площадки для сушки белья я отчего-то снаружи не наблюдаю, – язвительно заметила Валентина Павловна. – Вот когда Данила её сделает, тогда и поговорим.
Званцевой ничего не оставалось, как сделать по-своему: она развесила детские вещи на раскладной сушилке, а потом вынесла её и поставила на отмостку около дома, придавив основание кирпичом, чтобы конструкцию не опрокинуло ветром. Свекровь наблюдала за этим из окна и недовольно качала головой. Мария же, заметив это, отвела взгляд и придумала другой вариант, более удобный: в тот же день заказала по интернету сушильную машинку. Благо, места для её установки имелось достаточно.
Когда аппарат привезли и стали устанавливать, Валентина Павловна всё ходила вокруг да около и недовольно поглядывала.
– Дорогая, наверное? – не выдержав, спросила вечером.
Мария назвала стоимость.
– Боже мой! Это же три моих пенсии! – воскликнула свекровь. – Вот уж правду говорят: «Не легко деньги нажить, а легко прожить».
Званцева открыла было рот, чтобы возразить, мол, нечего считать в чужом кошельке, но сдержалась. В конце концов, и это можно понять. Пожилые люди редко приветствуют новинки технического прогресса. Эта мысль ее успокоила. Мария решила, что свекровь просто морально устарела. Потому и даже говорить ей об этом нет смысла, все равно не поймет.