Уже светило апрельское солнышко, от луж, от солнца, от синевы больно было глазам. Глаша с Соней решили после школы поехать к Неве. Она была где-то совсем рядом.
Полная, немного косоглазая, очкастая Соня привязалась к ней сразу.
Как только замаячил перевод в школу-интернат общего типа, Глаша ожила, словно опять глотнула свежего воздуха детства.
Перевели ее в Невский район, в новое здание с большими окнами. На полу первого этажа большими цифрами было выведено – 1959.
Это был спальный корпус интерната. Он не был ничем огорожен, кругом – дорожки и зеленая травка. Проживало там более трехсот воспитанников. В комнатах – до пятнадцати человек. В комнате Глаши жило двенадцать девочек.
Были тут и малыши – с ними возились воспитатели, а старшие, по большей части, были предоставлены сами себе.
Школа, в которую ходили они пешком, стояла поодаль. Почти по прямой от спального корпуса тянулась довольно длинная дорога, обсаженная невысокими коренастыми ивами, и дальше – еще два квартала.
Глаша и в комнате общежития вела себя по-другому, не как в ПТУ – устраивалась надолго, прочно, отстаивала ей положенное.
Вела себя по-взрослому, с девчонками не ругалась, ничего не делила. Ясно, что досталась ей койка у двери, колченогая тумбочка и шатающаяся табуретка.
Она сразу пришла в закуток к коменданту общежития.
– Мой табурет вот-вот развалится.
Комендатша, тетка в темно-синем халате с шестимесячной пушистой завивкой, вышла из-за матрацев.
– А я что сделаю?! Что? Где я вам табуретов напасуся! Нету!
Но Глаша уже смотрела на матрацы. Ее матрац – тяжелый, местами бугристый, местами пустой, никуда не годился. А тут новые в желто-синюю полоску, связанные свежими тряпочками, лежали штабелями.
– Вы должны пригласить работника. Или... или дайте молоток и гвозди, я сама.
– Ох! Ты посмотри на нее. Все-то ей дай. Ты откуда такая?
– Из двадцать девятой. Я – новенькая. А матрац у меня совсем никудышный. Сменить бы, – она протянула руку к этикетке.
– А ну, не тронь! Все залапают. Иди уже, – махала рукой, гнала комендантша, – Будет слесарь, пришлю в двадцать девятую – глянет.
– А матрац?
– Какой матрац? Их всего-то тридцать штук привезли на следующий год. Захотела она – матрац... ишь ты, – женщина уже толкала ее в спину.
– Ладно. Я тогда к директору пойду, бумагу напишу. Пусть в отдел образования звонит.
– Зачем это? – уже не толкала ее коментантша.
Глаша оглянулась, продолжая идти.
– Че зачем? Мне гособеспечение положено, как сироте, а не обеспечена я. Матрац и тот дырявый, – буркнула и пошла дальше.
– Эй, как тебя? – окликнула смягченным голосом комендантша.
– Глафира, – обернулась она.
– Вернись-ка, Глафира ... Ну-у, ладно. Раз, ты – новенькая... Их же... В общем мы летом по комнатам с проверкой хотели пройтись, заменить самые плохие матрацы-то. Но раз у тебя плохой, говоришь.
– Плохой-плохой. А давайте я помогу – проверку эту организую и запишу Вам ...сколько? А... двадцать девять самых плохих матрасов. И летом не надо ходить.
– А сможешь?
– Смогу. Я в ПТУ на ткачиху поучилась немного. Разбираюсь.
– На ткачиху, говоришь, ну... В общем, смотри, двадцать самых плохих запишешь. Не одна ходи, с девочками там организуйтесь. И там в одиннадцатой мальчишка ссыться ... Ему – не надо, старые пойдут. Ладно, помощницей моей будешь.
Глаша возвращалась в комнату с новым толстым матрацем, а вскоре еще двадцать четыре матраца распределили по общежитию – лета ждать не стали.
Куда делись еще пять матрацев, Глаша не уточняла. Время советское – дефицитное. Понятно же...
И табурет у нее вскоре тоже появился новый.
– Ты посмотри, деловая! – фыркала Зойка Шмелева.
Была она на год старше, в комнате верховодила. Глаша была этому даже рада. Зойка покрикивала на девчонок во время уборки, пинала в коридор грязную обувь, выкидывала тряпье на пол, если в шкафу видела бардак, в общем, держала дисциплину.
Один раз и Глаша нашла свои спортивные шаровары в коридоре. Она оставила их на койке, а этого делать было нельзя.
Взяла шаровары, стряхнула, свернула, зашла с ними в комнату, бросила портфель, начала убирать их в шкаф.
– А ну, отойди от шкафа. Куда ты свои грязные порты суешь? – косилась на нее Зойка.
Она сидела за столом, за уроками.
– Они не грязные.
– Ага, на полу валялись, все по ним топтались и не грязные?
– Я стряхнула.
– Уйди, говорю!
Глаша закрыла шкаф, смотрела на Зойку.
– Че глаза вылупила? – спросила та, ждала скандала, была к скандалу готова.
Но Глаша положила штаны на пол, начала переодеваться в домашнее, а потом собрала кое-что на стирку, и штаны тоже, и направилась в постирочную. Виновата же – бросила штаны. Она развесила белье на улице – за корпусом имелись веревки общей прачечной.
Зойка молчала. Больше в этот день с ней не разговаривала. А через некоторое время заговорила сама. Они не то, чтоб подружились, но стали заодно – за порядок.
В комнате покрывала на кроватях у всех были одинаковые. Подушки ставили уголком. А вот на стенах – личное пространство. Полки, коврики, цветы, фотографии, вырезки из журналов. Каждая украшала это пространство, как хотела.
Глаше в этом отношении повезло – в ногах ее был еще простенок, и там уже висела полка. На ней – общие книги. Полка большая, туда поместились и некоторые ее книги и учебники. Туда встал и самолетик "Глаша".
Дни летели быстро: школа-общежитие. Распорядок тут был заведенный, но выпадали и дни посвободнее.
Глаша написала еще письмо Юре, но он не отвечал. Она волновалась, думала о нем, копалась в себе. Правильно ли сделала, что написала ему про исключительную дружбу?
Но копалась не въедливо, уж слишком много всего навалилось сейчас, не до самокопания. Вечером, лишь только голова касалась подушки, наваливался сон.
Светило апрельское солнышко. От луж, от солнца, от синевы больно было глазам. В воскресенье они с Соней поехали прогуляться и купить коврик на стену перед кроватью Глаши. Решили проехать к Неве. Она была где-то совсем рядом.
– Глаш, а не далеко мы уехали?
Они гуляли по Невскому. Он был громадный, широкий с далекой перспективой. Они прошли по мосту через канал.
– Совсем не далеко. Скоро и Нева. Погоди. Знаешь, Сонь. Я когда гуляю по Питеру мне часто кажется, что я тут была раньше. Хочется вспомнить что-то знакомое и важное, а вспомнить не могу.
– Может ты маленькая была тут с мамой?
– Или с папой. Возможно, – вздыхала Глаша.
И правда, знакомое было во всем: в названии улиц, в камнях мостовых, в архитектуре зданий, в маслянистой воде каналов. Ей казалось, что она знала, что ждет ее за углом.
И вот, наконец, вздохнули удовлетворенно: перед ними открылась Нева, знакомо золотился шпиль Петропавловской крепости, белели пляжи на той стороне, висели мосты.
Глашу восхищали эти виды. Ее вдруг обуяло хорошее предчувствие. Весна, Нева, молодость...
– Как думаешь, мы сможем прожить жизнь так, как того желаем? – весенний ветер с Невы трепал ее волосы.
– Не знаю. Вряд ли. Помощи нам ждать не от кого. Знаешь ведь, – ответила Соня со вздохом.
Мама ее болела, лежала в психиатрической клинике.
– А я все равно буду стараться. Мой шарик не улетит, – она покружилась, посмотрела в небо.
– Какой шарик? – не поняла Соня.
– Песня есть такая у Окуджавы. Не слыхала? " Девочка плачет – шарик улетел". А шарик – это жизнь, понимаешь? "А шарик летит, над землей кружит, а шарик летит, никого не ждет, а шарик летит, как синий огонь... Да только его не догонишь, не тронь."
– Ну, это всего лишь песня. А жизнь сложнее, – пожимала плечами Соня.
– Это факт. Вот если шарик тут, в Ленинграде, отпустить, как думаешь, он куда долетит?
– Шарик? – Соня посмотрела в небо, – Ну-у, лопнет, наверное.
– Ох, какая ты! Никакой фантазии! Сонь, ну, а если не лопнет? А если не лопнет? Ну, проснись, Сонька! – тормошила она грузную и грустную Соню.
Та поправила очки, опять посмотрела на небо.
– Так! Значит ветер... ветер южный... Ну, например, в Сочи прилетит. Я бы хотела – в Сочи. Я там маленькая один раз была. С мамой в санатории. А ты?
– Не-е, я не была. Я вообще не видела моря ни разу. Расскажи, какое оно?
И Соня рассказывала. Про солёный запах ветра, про гигантские, но ласковые волны, про крики птиц, про каменистые пляжи и прибрежный песок. Про маму, которая была еще здорова тогда.
И глаза ее загорались, как будто и правда на самой дрожащей грани между фантазией и реальностью шла она сейчас по самой кромке морской воды с мамой за руку. Она говорила и говорила ...
А потом глаза ее под очками затуманились, потекли из-под оправы слезинки.
– Сонь, Сонь, – взяла ее за плечо Глаша, – Ты так же будешь гулять с дочкой у моря. Слышишь? Обязательно поедешь когда-нибудь в Сочи. Ведь всё в наших руках. И шарик наш полетит только с нами. Только с нами! – и вдруг крикнула Глаша в небо куда-то через парапет, – Слышишь, шарик?! Только с нами!
И Соня, сняла очки и, утирая глаза, повторяла:
– Только с нами. Да, только с нами.
И чайки вторили им.
***
***
Вместо коврика перед кроватью Глаши теперь висела карта мира. Они купили ее. Она была очень подробной: страны, моря, горы, реки, города. Теперь, лежа, она видела перед собой Австралию.
С Соней нашли они на карте Сочи, отметили флажком. Флажком был отмечен Ленинград, Кокчетав и Москва – там Юрка. Где сейчас был Саша, сказать было трудно. Письма от него приходили из разных мест.
Школьную программу Глаша догнала быстро. Большая половина девчонок из комнаты были ее одноклассницами. Правда, отличницей стать не успела, ну, и не надо.
Летом тех, кто не разъезжался по домам, отправляли в пионерский лагерь. Глаша ни в какой лагерь поначалу ехать не хотела, у нее были другие планы – нужны были деньги, она хотела летом поработать.
Но, увы, ей объявили, что в лагерь едут все в обязательном порядке.
Сдаваться она не желала, набралась смелости, направилась прямой наводкой в кабинет директора интерната – Луговой Ольги Васильевны.
Постучала, услышала "да" и шагнула в кабинет.
Директор была хромоногой и маленькой, какой-то округлой, носила большие мужские пиджаки. Она стояла у окна, курила. Обернулась, потушила сигарету.
– Ты кто? – спросила не слишком довольно.
– Я Глаша Федотова, ваша воспитанница из восьмого класса.
– А Клавдия Андреевна где? – видимо, директор имела в виду секретаршу, которой в предбаннике кабинета не оказалось.
– Ольга Васильевна, – начала Глаша с порога, – Я не поеду в лагерь, я тут останусь. Можно?
Директор подняла брови, молчала.
Тогда затараторила Глафира.
– Понимаете, я должна немного заработать. Меня некому поддерживать, я – одна. И я не могу учиться дальше, если у меня не будет денег.
– Так ты на гособеспечении, – наклонила голову Ольга Васильевна.
– Это сейчас. А после десятого? Я поступать хочу.
– Ааа, – директор была несколько ошарашена этим вторжением, – Значит так, да? – она подошла к столу, показала на стул и Глафире.
– Ты кто вообще? – спросила опять, нахмурилась.
– Я Глафира Федотова, – повторила Глаша, – Я с апреля у вас.
– Ааа, припоминаю. Это через отдел образования, да?
– Именно так. Разрешите остаться. Знаю, что питания не будет, а мне и не надо. Я сама. Разрешите?
Директор глубоко вздохнула.
– Обалдела совсем. Кто ж тебя тут одну оставит? Интернат закрывается на ремонт, воспитатели – кто куда. Летом – лагерь у нас. Там здоровье, хорошее питание, воздух, игры...
– Да некогда мне играть. Мне работать надо, – приуныла Глаша.
– Так... бумаги твои... А, да ладно. Расскажи, как у нас оказалась?
Но Глаша, услышав про ремонт, совсем расстроилась, рассказывала понуро.
– С целины мы. Туда из Ленинграда приехали. Мама с папой там умерли, я с дядей жила здесь, учиться приехала. Но он умер тоже недавно.
– Родных вообще нет? Бабушки?
– Нет..., – мотала Глаша головой.
– Ясно. Ну, вот что, девочка. Оставить я тебя не могу. Поедешь вместе со всеми. А головой своей кудрявой подумай. Сколько б ты заработала? Рублей тридцать? Да и где? А питание, а проезд? А может, до окончания школы еще и деньги изменятся, вон как в 61-м. Всяко случается. А там посмотрим ... Меры поддержки сиротам есть, стипендия, в конце концов. Ступай, и не сочиняй себе сложности. Учись пока...
Глаша встала, пошла к двери, обернулась, но директор махнула жестко:
– В лагерь!
Глаша ушла, а Ольга Васильевна опять подошла к окну и закурила.
Ишь ты! Работать!
Ольга Васильевна всю жизнь – с детьми. Эвакуировала детей из блокадного Ленинграда. Хоронила тоже. Но спасла тогда многих. Многим – матерей вернула, многим – нашла новых родителей.
Сейчас почему-то вдруг вспомнилась Ксеня Разуваева. Бойцы ее, восьмилетнюю, на руках носили на станции – не ходили ножки от голода. Она ее в вагоне посадила перед собой, а та на бок падает. Ольга видела таких детей, они обычно уже не выживали – необратимый процесс. Взяла на руки, понесла в санитарный вагон.
А губы сами шепчут:
– Ты выживи, девочка, выживи...
И вдруг девочка с удивлением посмотрела на нее, сдвинула брови и ответила четко:
– Я обязательно выживу, тетенька. Вы что такое говорите?
И выжила. Врач удивлялся – такая сила воли у девчушки.
И уже в Перми, чуть оправившись, помогала Ксеня им с малышами.
Сама качается, а туда же, помощница.
Они до пятьдесят первого были вместе. Вместе возвращали в Ленинград детдом. И когда руки опускались, надо было посмотреть на Ксюху:
– Все хорошо будет, Ольга Васильевна. Мы справимся, – эта пигалица ее поддерживала.
И справилась Ксения. Так и пошла она по работе с подростками, отучилась, вышла замуж. Сейчас уж майор милиции, мать троих детей.
Сильные люди добиваются многого. Их не очень любят, они словно осколок зеркала, отражают чужую слабость и нерешительность, ими не поманипулируешь, как марионетками. Это факт.
Но внутренняя сила — это не просто дар, а награда. Ее получает не каждый. И у этой Глафиры она точно есть. Этакий якорь – цепь, связывающая ее с жаждой жизни.
А значит – всё получится. А значит – нужно помочь.
***
🙏🙏🙏
И опять вам ждать продолжения... до среды, дорогие читатели.
Не забудьте подписаться на канал Рассеянный хореограф, если еще не сделали это.
А если повесть "зашла" , может зайдут и другие мои уже оконченные повести. Все они по алфавиту здесь – в Навигаторе рассеянном, 🥀
Доброго чтения вам и добрых дней ...🌿