Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 51
Переезд в начале мая оказался на редкость удачной затеей. Деревья только-только распустили листву – молодую, клейкую, неестественно яркую на фоне еще серого неба. По поселку «Сосновый берег» разносился запах черемухи и сирени. Газоны зеленели той самой первой травой, которую хочется трогать руками.
Нанятые грузчики – солидные, в фирменных жилетках и бейсболках, – ворчали негромко, но умело перетаскивали вещи. Мебель молодые люди решили часть забрать с собой, часть оставить, – не тащить же в дом то, что давным-давно устарело. Было решено, что насчёт того, сдавать освободившуюся жилплощадь или продавать, они подумают чуть позже. В конце концов, торопиться было некуда: на банковском счету у доктора Званцевой находилась внушительная сумма, спасибо почившей тётушке.
К этим же деньгам вскоре должны были добавиться и другие: вырученные за продажу поместья и страховая выплата за сгоревший дом. Мария все-таки решила в Хортон не возвращаться. Этот город после тех событий, которые пришлось там пережить, навевал дурные воспоминания. К тому же она нелегально пересекла границу Норвегии, когда бежала из нее вместе с мужем, вызволенным из тюрьмы абсолютно незаконным способом, и это в будущем означало невозможность туда приехать просто так.
Мария почти не участвовала в физическом перемещении – Данила запретил наотрез, пригрозив, что свяжет её и посадит в угол, если она только попробует прикоснуться к какой-нибудь коробке. Вместо этого она сидела на крыльце, укутавшись в легкий кардиган, держала на руках Анну и смотрела, как весна вступает в свои права и под присмотром её супруга работают расторопные грузчики.
Анна большую часть этого времени пребывала в безмятежном сне, но матери это не мешало с ней потихоньку разговаривать, как будто малышка понимала её слова и даже могла ответить.
– Нравится, доченька? – спрашивала ее Мария. – Это теперь наш дом. Твой. Будешь здесь ползать, потом ходить и бегать. Во дворе мы тебе качели повесим и песочницу сделаем. А ещё разобьём огород и цветочные клумбы, посадим фруктовые деревья. Будешь маме помогать всё это поливать и подстригать? А ещё урожай собирать, варенье варить… Ох, сколько дел!
Анна икнула и почмокала губами во сне, будто, как всякая порядочная девушка, отвечая: «Мне нужно подумать».
Последний вечер перед окончательным переездом они решили провести в квартире Марии, куда её и привезли вместе с дочкой после выписки из роддома. Спать там уже было не на чем – кровать увезли, – но оба почему-то не хотели уходить сразу. Словно нужно было попрощаться с этими стенами, которые помнили их первую ссору, первый ультразвук с точкой-Анной, первый совместный новый год, когда Данила подарил ей не кольцо (его он купил позже), а стопку медицинских журналов на английском, потому что знал, что она мечтает о них.
Они сидели на полу, подстелив плед, пили чай из пластиковых стаканчиков (вся посуда была уже в коробках) и смотрели на вечерний Питер через незашторенное окно. Снаружи было начало мая – значит, уже почти темно, но еще не совсем, та самая пора, когда город кажется нарисованным акварелью.
– Маш, – сказал Данила после долгого молчания. Голос у него был такой, какой бывает перед разговором, который откладывали до последнего. – Нам нужно поговорить.
Званцева напряглась. «Нам нужно поговорить» – эти слова никогда не вели ни к чему хорошему. Как подсказывал жизненный опыт, после них следовали либо рассказ о проблемах на работе, либо сообщение о возникших финансовых трудностях, либо диагнозы, которые не хотелось произносить вслух.
– Я слушаю, – осторожно сказала она.
Данила помял стаканчик в руках, хрустнул пластиком, поставил на пол. Вздохнул. Посмотрел на жену и отвел взгляд.
– Ты не обижайся, ладно? Я тебя очень люблю. И Анечку. И вообще забочусь о вас обеих.
– Даня, не тяни.
– Тяжело тебе будет, – выдохнул он. – Одной. С домом. Дом – это не квартира. Тут то одно, то другое. Кран потечет, батарея зашумит – ладно, батареи уже не нужны, тепло. Но снег... снег весной уже не надо чистить, но газон косить надо, грядки копать, забор красить. Я на работе пропадаю по двенадцать часов, иногда могу целые сутки, ты и сама прекрасно всё это знаешь. Потом смены, дежурства. Ты с Аней, с домом, с готовкой, с уборкой… А когда на работу выйдешь? Кто станет за нашей дочкой присматривать?
– Справлюсь, – сказала Мария жестче, чем хотела. – Я не из хрупких. Потом в садик отдадим.
– Я знаю. Но зачем тебе так надрываться? У нас есть возможность сделать так, чтобы тебе было легче.
Мария молчала, чувствуя, куда он клонит. Нанять домработницу? Приходящую помощницу? Она не против, если честно. В детстве у них была тетя Галя, которая приходила раз в неделю и драила квартиру до скрипа. Мария до сих пор помнила запах хлорки и лимонного сока, который оставался после нее. Но домработница – это чужой человек, а Званцева ужасно не хотела, чтобы к их вещам прикасался кто-то посторонний.
– Горничную наймём? – осторожно спросила она.
– Я предлагаю другое, – сказал Данила, и Мария поняла, что угадала не до конца. – Моя мама осталась одна. Ты знаешь. Отец ушел десять лет назад, нашел себе молодую. Она в своей двушке живет одна, пенсия маленькая, в таком возрасте на работу устроиться нереально. Она бы нам помогла. С Аней, с домом, с готовкой. А мы бы ей – не в смысле платить, а просто дали бы крышу над головой и семью. Ей же скучно одной. А тут внучка. Весна, сад, воздух – красота.
Мария почувствовала, как что-то ледяное ползет по позвоночнику, несмотря на майское тепло за окном. Она знала эту женщину. Знала и старалась не думать о ней. За три года их брака с Данилой они виделись со свекровью всего несколько раз. И каждый раз Мария после этих встреч чувствовала себя выжатой, как лимон, и виноватой – непонятно в чем.
– Ты предлагаешь, чтобы твоя мама переехала к нам жить? – переспросила она, хотя вопрос был риторический.
– Да, – кивнул Данила. – Не насовсем. В смысле – пока она нужна нам, а мы ей. Потом посмотрим. Но сейчас, Маш, это идеальное решение. Она присмотрит за домом, пока ты с Аней. Или за Аней, пока ты занимаешься домом. Или вы вместе. Ты же не будешь одна.
– Идеальное для кого? – спросила Мария тихо.
– Для всех, – Береговой посмотрел на нее так, что она поняла: он уже все решил. Или почти всё. Сейчас он не просил разрешения – он хотел услышать согласие. Разница огромная.
– Ты с ней говорил уже? – спросила она.
Данила отвел глаза. Это было ответом.
– На прошлой неделе. Просто спросил, как она смотрит на то, чтобы пожить с нами какое-то время. Она обрадовалась очень, Маш. Обрадовалась! Ты бы видела. У нее глаза загорелись. Она говорит: «Данька, я на даче даже не была никогда, а тут такой дом, участок, я буду цветы сажать!» Она же все одна да одна.
– То есть ты уже позвал ее, не спросив меня? – в голосе Марии появились ледяные нотки, которые Данила научился распознавать как сигнал надвигающегося шторма.
– Я не позвал. Спросил, хочет ли она. А тебя я спрашиваю сейчас.
– Порядок следования нарушен, – сказала Мария. – Сначала я, потом мама. Семья – это мы с тобой. И Анна. И только потом все остальные. Когда ты говоришь с мамой, не посоветовавшись со мной – ты ставишь её выше меня.
– Да ничего подобного! – вспылил Данила. – Я просто... не хотел делать ей больно, понимаешь? Она одинокая женщина. Пятьдесят восемь лет. Работала всю жизнь заведующей детским садом, вышла на пенсию – и всё, жизнь кончилась. Дома телевизор да цветы на подоконнике. А тут весна, всё цветет, внучка маленькая. Ей нужно быть нужной!
– А мне не нужно? – спросила Мария.
– Тебе нужно! Тебе нужна помощь! Я тебе ее предлагаю! Или ты лучше возьмешь чужого человека, который будет за деньги мыть наш дом, чем мою мать, которая будет это делать с любовью?
Мария замолчала. Она ненавидела эту логику. Посмотрела в окно – там, внизу, в питерском дворе, цвела яблоня. Белая, пушистая, даже какая-то… счастливая, что ли. И почему-то от этого зрелища стало еще обиднее.
– Я подумаю, – наконец сказала Званцева.
– Конечно, – голос Данилы сразу стал мягче, он коснулся ее плеча. – Ты подумай. Мы не переезжаем окончательно до послезавтра. У тебя есть время.
***
Мария думала всю ночь. Анна, как назло, спала спокойно – поест и снова баиньки – может быть, чувствовала, что маме нужно время для размышлений. А та лежала на надувном матрасе (последнем островке мебели в старой квартире) и смотрела в потолок.
Ей было страшно. Не от того, что она не справится с домом – нет, это она могла. Вообще привыкла всё делать сама. И готовить, и убирать, и с дочкой успевать. У нее были руки, голова и здоровье, а также уверенность, что со всем справится. Что касается болезней, способных любую молодую мамашу довести до предынфарктного состояния, Званцеву её вообще не пугали. Она же все-таки опытнейший педиатр.
Ей было страшно от другого. От женщины, которую звали Валентина Павловна Береговая. Они познакомились за полгода до свадьбы. В конце октября, когда в Питере уже падал первый снег, а в Марино – нет, там всегда все позже. Данила повез Марию в гости к матери, которая жила в типовой многоэтажке с вечно сломанным лифтом, и подниматься пришлось пешком на четвертый этаж по лестнице, пропахшей кошками.
Тогда Мария носила короткие стрижки и не собиралась ни под кого подстраиваться. Валентина Павловна встретила их в халате. Не новом, не домашнем красивом, а в старом, выцветшем, – таким, который надевают, когда хотят продемонстрировать миру свою жертвенность и усталость. Волосы собраны в пучок, на ногах жутковатые тапки. Она вообще, как потом поняла Мария, любила производить впечатление жертвы – усталой, замученной, обделенной жизнью женщины, которая все делает для других, а другие не ценят.
– Ой, сыночек приехал! – запричитала она, обнимая Данилу так, будто он вернулся из зоны боевых действий, хотя он просто приехал на машине. – А это, значит, та самая Маруся?
– Мария, – поправила та.
– Маруся, проходи, не стесняйся. У нас тут скромно, но уютно, – Валентина Павловна окинула взглядом избранницу сына, прическу, пальто, ботинки. – Небось, в своем Питере ко дворцам привыкла? А у нас в Мурино по-простому. Квартира малогабаритная, я одна всю жизнь мыкаюсь. Зато своя.
Мария тогда промолчала. Она вообще не говорила о состоятельной тётке за границей, о своей квартире, о работе в клинике имени Земского. Какое кому дело? Но Валентина Павловна умудрилась выведать все за первый же вечер. Не задавая прямых вопросов, нет – так, между прочим, сочувственно-любопытным тоном, от которого хотелось лезть на стену.
– А родители-то твои где? А чем занимаются? А почему ты одна живешь? А с Данилой вы как познакомились? Ты его не обижаешь? Он у меня мальчик чувствительный, его обижать нельзя.
К концу вечера Мария чувствовала себя не невестой, а подсудимой, которую допрашивают с пристрастием. Данила, дурак, не замечал ничего или делал вид. Он сидел, пил чай с вареньем (маминым, домашним, «единственным правильным на свете») и рассказывал про какие-то смешные случаи в отделении неотложной помощи.
Но главное случилось позже. Когда они уехали, и Мария, выдохнув, сказала:
– Твоя мама странно себя вела. Как будто я ей враг.
Данила ответил:
– Тебе показалось. Она просто переживает за меня. Ты же знаешь, у них с отцом не сложилось. Она боится, что я повторю его судьбу.
– Какую судьбу?
– Отец ушел. Бросил. И она осталась одна. Ты ее пойми – она видит во всех женщинах потенциальную угрозу, которая может отнять у нее сына.
– Я не отнимаю. Я люблю тебя.
– Знаю. Просто дай ей время».
Свадьбу Валентина Павловна испортила молчаливо. Она пришла в сером вдовьем платье, ни разу не улыбнулась на фотографиях, а когда подали шампанское и гости стали произносить тосты, сказала вполголоса соседке, но так, чтобы Мария услышала: «Главное, чтобы внуков мне разрешили видеть. А то нынче невестки какие – выгонят и не пустят. У них своя жизнь, а мы, старые, ненужные».
Соседка, тетя Данилы со стороны отца, покосилась на Марию с сочувствием. Мол, хлебнешь ты ещё, девочка, с такой-то свекровью.