Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 64
Боль была мгновенной и такой силы, что мир померк. Оранжевые круги поплыли перед глазами, где-то в горле застрял крик, который так и не вырвался наружу. Родион Михайлович несколько секунд лежал неподвижно, боясь не то что пошевелиться, но даже дышать. Потом приподнял голову и посмотрел на ногу.
Рыжие, проржавевшие, но страшно прочные стальные дуги капкана впились в щиколотку. Прочная кожа ботинка вместе с утеплителем не выдержали мощного удара: тупые зубья с лёгкостью пронзили их, словно бумагу. Оно и понятно: капкан явно был рассчитан на бурого медведя. Чтобы остановить крупного зверя, вес которого может достигать полутонны, механизм нужен очень мощный. Может, он бы на человеке и не сработал, но сказалась ржавчина, подъевшая металл, и сильный удар.
Из-под металлических челюстей сочилась тёмная, почти чёрная кровь, которая сразу же, на морозе, начинала густеть, превращаясь в багровую кашицу. Снег вокруг быстро пропитывался алым, и это пятно росло с каждой секундой, пугающее, неостановимое. Родион Михайлович не мог поверить в то, что произошло. Только что он шёл по лесу, радовался удачной охоте, думал о доме, о Марусе, о пирожках с горячим чаем. А теперь лежит в снегу, и какая-то ржавая железка вцепилась в его ногу, грозя перекусить, будто морковку. Он попытался разжать стальные челюсти руками, но они не поддавались. Какое там! Сила здесь нужна была как минимум двоих, а лучше троих человек.
Пальцы скользили по ржавому металлу, не находя опоры. Тогда Печерский сбросил перчатки, но с ними стало лишь хуже: кожа едва не прилипла к ледяному металлу. Потом он попробовал использовать нож – ту самую старую финку в кожаном чехле, которую ему подарил армейский товарищ много лет назад. С трудом вытащил нож из кармана, сунул лезвие между дугами, нажал. Металл противно скрипнул, но даже не шелохнулся. Хоть и была крепка хвалёная финская сталь, но против толстого металла капкана даже у нее не имелось ни малейшего шанса.
Печерский дал себе время на отдых и подумал, что дело плохо. Капкан был рассчитан на медведя или на крупного волка – такие ставят браконьеры в глухих местах, где никто не ходит, и проверяют раз в неделю, а то и в месяц. Этот же механизм, судя по ржавчине, вообще давно уже никого не интересовал. Вероятно, про него просто забыли.
Родион Михайлович убрал финку обратно и откинулся на спину, глядя в серое небо. Низкие облака ползли тяжело, не спеша, неся с собой новый снегопад. Где-то за ними, наверное, было солнце, но здесь, в этой низине, царили сумерки и холод. Боль в ноге уже не была острой – она сделалась тупой, ноющей, расползающейся по всему телу, как тяжёлый свинец. Кровь сочилась всё медленнее – мороз делал своё дело, замораживая края рваной раны. Но это не было спасением, а становилось началом конца.
Печерский попробовал крикнуть. Слабый, хриплый звук утонул в лесной тишине, даже эхо не откликнулось. Лес вокруг стоял равнодушный, огромный, полный своей древней жизни, которой не было никакого дела до одного человека, застрявшего в капкане. Где-то высоко над головой каркнула ворона – услышала, наверное, или почуяла запах крови. Она сделала круг над оврагом, потом села на верхушку сосны и принялась терпеливо ждать. Вороны умеют этим заниматься.
Глупо нападать на пищу, пока она ещё дёргается и может дать сдачи. Вот когда перестанет шевелиться, тогда и можно будет осторожно спуститься вниз, а потом ударить крепким клювом проверки ради. Если ничего не случится, – устроить пиршество, которое растянется на несколько дней, пока ничего не останется от неосторожного человека.
Родион Михайлович вдруг вспомнил про маячок. Как там говорил лейтенант? Нужно нажать на кнопку? Он полез в кармашек рюкзака, куда положил прибор. Найти его оказалось непросто – заложил глубоко, чтобы не повредилась тонкая электроника. Когда вытащил, ахнул: пластиковая штучка рассыпалась на кусочки. Пока летел с высоты, видимо, приложился рюкзаком об камень, и надо ж было такому случиться, что именно острое место вдарило по кармашку, раскрошив маячок.
Печерский подумал, что теперь никто не знает, где он. Ещё раз внимательно изучил останки прибора: может, он, как старый сотовый телефон, просто на части рассыпался, но если попробовать соединить… Эх, нет. Даже умная микросхема вдребезги. Это конец.
Севастьянов, конечно, заметит, что сигнал пропал. Но когда это с ним случится? И что подумает? Решит, что маячок сломался, такое бывает. Или батарейка села из-за крепкого мороза. Весна называется. Ночью до минус двадцати, и ещё этот снег… А потом куратор будет ждать. Один день, второй. Лишь после этого начнёт искать. Но где? Лес огромный, с неба сыплет белое крошкой, заметает следы. Кто найдёт его здесь, в этой низине, в двух шагах от ручья, которого нет ни на одной карте, даже спутниковой?
Он попробовал позвать на помощь ещё раз. Громче, почти в полный голос. Слова выходили хриплыми, невнятными, будто не его голос, а чужой.
– Помогите! – крикнул, и слово прозвучало глупо. Кто поможет? Волки? Вороны? «Сейчас Топтыгин из чащи выберется и освободит меня от мучений», – с горькой иронией подумал Печерский и решил, что спасение – дело рук утопающих, и нечего нюни распускать. Если даже Косолапый явится, то вон, ружьё рядом, можно встретить достойно. Коли заряда в оскаленную пасть не хватит, вступит в дело финка.
Печерский сел, насколько позволяла боль, и огляделся. Рюкзак лежал рядом, это хорошо. Там оставались хлеб, колбаса, а ещё термос с чаем. Если уцелел, конечно. Внутри-то зеркальная колба. «Скорее всего, разбилась, жаль, хорошая была вещь, – подумал Родион Михайлович. Но ведь ещё есть фляга с беленькой. – От жажды точно не помру, снега вокруг полно. Можно будет попозже костер замастырить». Ружьё торчало из сугроба чуть в стороне, стволом вверх, приклад засыпало снегом. Шапка белела на кусте. А больше ничего. Ни людей, ни зверей, ни тропы, ни дымка над крышей. Глухомань.
Он подумал о том, что надо бы перетянуть ногу выше раны, чтобы остановить кровь. Ремень от штанов – вот он, вокруг пояса. Пальцы плохо слушались, но незадачливый охотник справился, расстегнул пряжку, вытянул ремень из шлёвок. Сделать это оказалось неожиданно трудно – тело не слушалось, и каждое движение отзывалось в ноге новой вспышкой боли. Но он справился. Наложил жгут под коленом, затянул как мог, закрепил пряжкой. Кровь почти остановилась.
Теперь надо было думать, что делать дальше. Ждать – нельзя. Снегопад, который приближали низкие облака, мог затянуться на сутки, на двое. За это время его заметёт по самую макушку, и никто его не найдёт даже случайно. Пытаться вылезти самому – тоже сомнительно. Капкан весил не меньше десяти килограммов, а может, и все пятнадцать. Проржавевший механизм, хитрое пружинное устройство, которое держало стальные дуги сомкнутыми с такой силой, что, наверное, и медведь не вырвался бы. С ним не уйти далеко.
К тому же сам капкан – ещё полбеды. От него к здоровенному бревну тянулась толстая цепь, – на тот случай, чтобы пойманный зверь не убежал, а оставался прикованным к этому месту, обречённо ожидая своей участи.
Но оставаться на месте – значит умереть. Это Родион Михайлович понимал ясно, холодно, без всякой надежды на чудо. Организм теряет тепло, когда лежишь в снегу, даже если хорошо одет. Но не в его случае: шапку ещё можно натянуть на голову, а вот ботинок разорван, нога кровоточит – холод доберётся до неё быстрее, чем до остального тела. Потом начнётся обморожение, потом гангрена, за ней придут мучительная смерть. Если, конечно, он не замёрзнет раньше.
Печерский посмотрел на свои руки. Пальцы побелели – не то чтобы сильно, но уже чувствовалось, что мороз добрался и до них. Он сунул руки под мышки, сжал в кулаки, пытаясь согреть, и в этот момент осознал: возможно, останется здесь навсегда. Мысль пришла не как удар. Возникла из окружающей тишины как тихая, спокойная вода, которая заполняет пустоту.
Родион Михайлович давно знал, что когда-нибудь это случится. Не в капкане, конечно, не в глухом лесу, но всё равно – когда-нибудь. Жизнь заканчивается. Его жизнь. Шестьдесят лет – срок немалый. Успел построить дом, вырастить сына и дочь, дождаться внуков – их у него теперь… он стал подсчитывать: четверо у Димки с Аллой, у Элли Олюшка, потом ещё скоро кто-то родится, – получается, пятеро родных, а ещё двое ребятишек приёмных: Егор и Мишаня. «Жаль, что когда малыш на свет появится, не увижу. От Элли пацана не дождусь, эх… Но что поделать.
Он вспомнил Марусю. Как они познакомились – в парке, на танцах, он в армейской форме, она в белом платье с синим пояском. Как гуляли до утра по набережной, как потом провожал её домой и целовал в щёку на прощание, а она смеялась и говорила, что он слишком стеснительный. Как сделал ей предложение в ресторане «Берег» – тогда это был лучший ресторан в городе, с красными скатертями и живой музыкой. Маруся плакала, когда он достал кольцо. Сам чуть не слезу не пустил от переизбытка чувств, но сдержался.
Потом вспомнил Элли. Маленькую, с косичками, в первом классе, с огромным букетом гладиолусов, который был больше её самой. Как она прочитала стишок на линейке и забыла строчку, а потом заплакала прямо на сцене, а он сидел в зале и кричал: «Не плачь, дочка, всё хорошо!» Как водил её на каток, учил стоять на коньках, а она всё время падала и смеялась. Как боялся отпускать её на выпускной… Непрошенные слёзы замерзали на щеках, превращаясь в ледяные дорожки. Он уже не чувствовал их – лицо онемело от холода.
Родион Михайлович попробовал пошевелить пальцами левой ноги – ниже капкана. Не получилось. Он их не чувствовал вообще. В правой ноге ещё было какое-то ощущение, но слабое, как будто конечность отсидел, и теперь она медленно отходит. Обморожение начиналось быстрее, чем предполагал. Сколько часов уже сидит тут, в этой проклятой низинке? Посмотрел на часы. Ну, конечно, размечтался. У них завод кончился: забыл утром пружину подтянуть.
Снова подумал о Севастьянове. Лейтенант – парень надёжный, не бросит. Как только поймёт, что дело неладно, сразу начнёт искать. Но когда это случится? Маячок перестал работать в тот же миг, как ударился об камень. Севастьянов увидит, что сигнал пропал, но может подумать, что это помехи – лес глушит, овраги, складки местности, всё та же батарейка. Такое бывает. Неужели правда станет ждать сутки или даже больше?..
«А что, если попробовать как-нибудь перепились цепь?» – мелькнула дикая мысль. Он тут же отбросил её. Металл хоть и ржавый, да толстый – четыре миллиметра. Такие цепи на катерах используют. Всё, что тоньше, медведя не удержит. Да и эта, в общем, ему не особая помеха. Разве только испугается и сам не станет вырываться.
Нет. Надо ждать, беречь силы. Но главное – перестать жалеть себя и попытаться развести костёр. Вспомнилось, как Элли однажды рассказывала: главная ошибка людей, потерявшихся в лесу, пытаются сразу себя накормить. Только без еды человек неделю протянет, а замерзнуть можно за несколько часов.
– Ничего, дочка, батя твой не такой глупый, как все остальные, – попытался приободрить себя Печерский. Он, морщась от боли, принялся собирать вокруг себя ветки и складывать в одно место, расчистив его от снега. Правда, всё было влажное, но в рюкзаке имелся рулон туалетной бумаги, а также непромокаемые спички. Оставалось лишь верить, что получится развести огонь.