В палату к ним поступила восьмилетняя девочка Нина. Примерно в таком же состоянии, в каком была совсем недавно и Глаша. Бездельничать долго Глафира не умела, взялась ухаживать за Ниночкой - ниточкой. Так назвали ее тут с легкой руки медсестры.
Девочка, и правда, была похожа на ниточку – с тонкими ножками, пальчиками, с синими огромными впавшими глазами-пуговками и коротко стриженной головой.
Почему коротко так пострижена, Глаше пояснила санитарка потихоньку: из районного детдома Нина, стригут там их от вшей.
Первое, что прошептала ей Нина, когда очнулась:
– Ты если не доешь, мне отдай. Ладно?
С таким Глаша столкнулась впервые. Проецировала на себя. Как же повезло ей, что была у нее баба Сима, что не сдал ее в детдом дядя Леня! Повезло... Нет, нельзя корить судьбу, ее благодарить надо.
Теперь кормлением Нины занялась Глаша. Занялась с присущим ей рвением. Нина ела, как не в себя. Целый день ела. А вечером начались проблемы: Нину рвало, она побелела, бил ее озноб.
Ясно, Глафиру отругала врач:
– Только то, что положено диетой! Поняла? Нельзя ей лишнего! Как же мы не уследили-то! Вот ведь! Суют тебя!
– Поняла, Нарцисса Рустамовна! – отрапортовала Глафира, она и сама испугалась за Ниточку больше их всех.
Врач смягчила взгляд.
– Ох! Как ты сказала?
– Что?
– Как звать меня?
– Нарцисса Розамовна?
– Красиво, – вздохнула та, – Только я – Наргиза Рустамовна. Ох, Глаша-Глаша. Хорошая ты девочка, заботливая и активная. Врачом быть не хочешь?
– Я? Врачом? А можно?
– Все в твоих руках, дорогая... Молодым везде у нас дорога.
В тот день Глаша долго не могла уснуть. Все думала об этой профессии – врач. Ну, или медсестра. Смогла бы она? И решила, что смогла бы.
Через пару дней на процедурах, когда разговорились, ожидая очереди, со знакомой уже тетей Верой из Моровино, та вдруг предложила:
– Нравишься ты мне, Глашенька. А поехали со мной в деревню, а? – она говорила убедительно, – Ты – сирота. Смотрю, с дядькой-то не сахар жизнь. И мне Бог детей не дал. Вернее, был сыночек, да помер по малолетству, – вздохнула, – Поедешь? Дом у меня хороший, огород опять же ... А школа ведь и у нас есть. Я все думала думала... мне б девочку взять, да так и не решилась.
– Теть Вер, – Глаша обняла ее, растрогалась, но уже знала, что ответит, – Нет, теть Вер. Не могу я. Мне в Ленинграде надо жить. Мама и папа отсюда. Я так стремилась в Ленинград. Я и сама уже многое умею. Я ... Я – ленинградка, понимаете?
Тетя Вера расстроилась, но не рассердилась. Всё понимала.
Глаша уже поднималась по лестнице на свой этаж, как вдруг застучали ее тапки вниз, как клавиши рояля – помчалась обратно, влетела в процедурную.
Тетя Вера уже лежала под капельницей.
– Опять ты! – нахмурилась процедурная сестра, – Сколько говорить, что...
– Теть Вер, теть Вер!
Тетя Вера смотрела на дверь вверх, задрав голову.
– Чего?
– Теть Вер, помните я Вам про Ниночку рассказывала? Про Ниночку-ниточку из детдома ...
И вот уже тетя Вера сидит возле маленькой Нины, гладит ее по тонкой ручке. Ничего пока не обещает. Но вскоре Глаша узнаёт: колесо завертелось. Всего скорей, Нина поедет из больницы сразу в Моровино с новой мамой.
– Береги себя, Глафира, – прощались они с тетей Верой, когда Глашу выписывали, – Хорошая ты. И рука у тебя легкая. И ты – легкая. Не думала я, а вишь как... Бог нам и болезни, видать, не зря посылает. Не было бы счастья ...
***
Ярким и мимолетным явился май. Первомайская демонстрация поразила Глашу размахом.
Утро было голубое, свежее, солнечное, и уже зеленый дым появился на деревьях. Трепыхались флаги, гремели репродукторы, мелькали кругом физкультурники.
А на Глаше – накрахмаленный тетей Шурой белый фартук и белые атласные ленты в косичках. Правда, туфель у Глаши не было, пришлось идти на демонстрацию в парусиновых тапках. А еще фартук скрылся под теплой вязанной старой кофтой – жалко, но слишком холодно.
В школе в проветренном светлом классе писали они контрольные. Им выдавали листки со штампами в углу, взволнованная учительница ходила по классу, диктовала все старательно понятно.
После болезни Глаша нагнала своих быстро. Помогала библиотека. Домой не хотелось, вот и засиживалась она там с уроками.
Тетя Шура устроилась работать сторожем на какой-то склад, ей не платили пенсию и она очень по этому поводу расстраивалась. Теперь дома она стала бывать реже. Федю угадать было трудно – каким он будет нынче: Федором хмурым и молчаливым или болтливым Федькой-пьяницей. Дуся уехала в деревню к матери.
Тетя Сима писала о новостях из Союзного. Наталья, которая свезла ребенка матери, вернулась к комсомольской своей активной деятельности с двойным рвением. Очень хотелось ей доказать мужу, что она, по-прежнему, деловая и перспективная. Но он на эту ее активность не отреагировал – ушел к другой. И теперь Наталья опять собирается в Ленинград. Теперь уж насовсем.
А Альбина ... У Элеоноры с Альбиной случилась встреча. Эля стала чуть смелее. После того случая с бельевыми резинками у Глаши с дядей Леней состоялся разговор. Он убеждал племянницу, что она живет с ним из милости, что его личная жизнь первостепенна, а Глаша – это всего лишь обстоятельство.
– Хорошо, – кивала Глаша, – Тогда, дядь Лень, я вообще не буду вмешиваться в вашу с ней жизнь. Только пусть вещи мои не трогает больше.
– Глаш, ну не обижайся. Ты – молодец, ты – хорошая девочка. Но пойми, я люблю Элю. И она ... она старается.
– Я тоже стараюсь. Но..., – почему-то Глаше казалось, что она взрослее и умнее этой взрослой Эли, – Ладно, дядь Лень. Ты не расстраивайся. Я больше ее не трону. Я вообще ее не трону.
И не трогала. Не убирала посуду, не выглядывала в коридор, высматривая Альбину. Здоровалась утром и больше не обращала внимания. А еще не дежурила за нее в очередное дежурство.
– Я прошлый раз мыла, теперь ее очередь, – упрямо махнула дяде.
Соседи все поняли, высказали Леониду и Элеоноре. Те даже немного меж собой поссорились.
И Эля начала понемногу "выползать".
Однажды, когда стояла Эля у плиты, на кухню пришла Альбина. Свидетелем этому была тетя Шура. Она и рассказывала потом соседям в лицах.
Альбина поздоровалась, ответила ей и Шура.
– Здравствуй, Аля.
Отношения в коммунальной квартире бывают разными. Здесь и дружат и выручают, и ссорятся и мирятся, и скандалят и изливают душу. Но в целом – живут, терпя и принимая друг друга такими, какие есть. Соседи — это семья, которую не выбирают. Каждая комната — портал в чью-то жизнь, а общая кухня — перекрёсток миров.
Длинный их пасмурный коридор заканчивался ванной. Альбина носила воду, грела, потому что колонка у них вышла из строя, ждали мастера.
Элеонора, услышав, что Альбина здесь, оцепенела, на плите перед ней горели котлеты, но она не замечала. Не сразу заметила это и Шура. А вот Альбина заметила.
– У Вас котлеты горят, – сказала строго.
Эля на секунду замерла, потом повернулась к плите спиной, лицом к Альбине и заговорила, видимо, выплескивая все надуманное и накопившееся:
– Да! Да! Да я люблю его! Я получила желаемое и я имею на это право. Вы не заберете у меня это мое личное выстраданное право. Нет, не заберете, – мотала она головой, – Я не позволю! Вы и он – это диссонанс, а у нас оптимальное созвучие биополя. Я не позволю! – она говорила еще что-то вычурное и малопонятное, высоко подняв подбородок.
Альбина смотрела на нее спокойно, слушала, подняв брови и наклонив голову. Потом вздохнула, резко протянула руку, и тут... Эля дико взвизгнула и отпрыгнула в сторону.
– Господи! – Альбина не ожидала, тоже дернулась, – Котлеты горят! – сказала она и повернула газ.
Но Элеонора уже умчалась в свою комнату. И только Глаша знала, что ночью Эля плакала и просила Леонида отпустить ее.
– Куда? Куда, Элечка?
– Я покончу с этим раз и навсегда! – шептала Эля.
– Нет, нет. Ты не повторишь это. Я спас тебя и ...
На этом моменте Глаша уснула. Ей надоело, ей было уже не интересно.
А через пару дней Элеонора от них съехала. Дядя Леня потом часто не ночевал дома, а возвращался усталый и разбитый. И вот тогда Глаша опять начала заботиться о нем.
Дядя же...
***
Когда настала настоящая теплынь, они с девчонками бегали после уроков в Александровский парк. Делали там уроки прямо на коленках, забирались по аллеям далеко, сидели на пеньках, смотрели какие-то организованные там соревнования.
Тогда она сблизилась с Любой Мироновой.
В светленьком плащике, с атласными коричневыми лентами, в новых ботиночках, с портфелем в руках балансировала Люба на бревне.
– Тебе, наверное, похвальную грамоту дадут. Тебе и Зойке.
– Грамоту? Здорово! Но я русский на пятерку не вытяну, наверное.
– Вытянешь. Римма тебя любит. Поставит пятерку.
Глаша почувствовала некую обиду.
– А мне и не надо! Четверки хватит.
– Ага, не надо. Так я и поверила. Вон как стараешься.
– Так чего мне не стараться что ли?
– Да нет, старайся. Только не подлизывайся.
– Я подлизываюсь что ли? – удивилась Глафира.
– Конечно. Всё-то ты знаешь! И хвастаешься этим. И девчонки так говорят.
– Что говорят?
– Что воображаешь много. Вот что.
– А хотите я диктант на "двойку" напишу?
– Не напишешь.
– Напишу, – кивнула Глаша головой уверенно.
Любка делала вид, что не верит, но Глаша была уверена – так и сделает. На двойку надо допустить ошибок пять-шесть. Легко. А уж если Глаша что задумала...
А за день до этого годового диктанта встретилась с Юркой, объявила ему, что будет писать диктант на "двойку" .
– Зачем? – удивился он.
– Чтоб не думали, что я – воображала.
Юрка замолчал, насупился.
– Ты чего? Обиделся на меня что ли?
– Нет. Просто ты ... Не знал, что ты такая дура.
– Дура? Сам дурак! Чего это я дура-то?
– А того, – он сделался серьезным и даже немного сановитым, – Ты с самой Целины сюда ехала. Терялась там с поезда .... чуть вообще не пропала. Бабка тебе деньги копила, чтоб отправить учиться. Сама же говорила. И всё зачем? Какой-то Любке чего-то доказывать?
– Она – моя школьная подруга, между прочим. А не какая-то... , – надулась Глаша.
– Подруги на "двойки" писать контроши не заставляют.
– Да ну тебя! Умный очень, – развернулась Глаша и пошла от Юрки прочь, обиделась.
Люба – она ведь не Юрка. Она вон какая! Папа у нее – ответственный работник, его на машине возят, занятый серьезный мужчина.
А мама такая ... такая ....
Всего один раз была Глаша в квартире у Любы. Широкое парадное, высокая входная дверь в черном дерматине. А в квартире...
Глаша запомнила веера на обоях, хрустальную люстру, трехстворчатое пушистое окно в кружевных занавесках, круглый лаковый стол на гнутых ножках и аквариум с рыбками. Они кормили их вместе.
А еще запомнила заботливую красивую маму Любы в бежевом халатике, ее улыбку и голос, ослепительно голубой газ на белоснежной плите, запах какао, ванили и свежего хлеба.
Всю ночь перед контрольной она прокрутилась.
А утром встала с полной уверенностью, что поступит правильно: диктант она написала на "пять" .
И в конце года получила свою похвальную грамоту.
***
Питер – город, живущий прошлым, упивающийся славой бывшей имперской столицы, гордящийся славой нынешних героев, отстоявших свой Ленинград, хранящий все до последнего булыжника... Ленинград умел влюблять в себя.
Он жил туманами, серел мокрой лепниной стен, капал ржавыми кранами со старинными круглыми ручками в коммуналках, скрипел елочкой рассохшегося паркета ... но влюблял.
Шла весна 1964-го года. Глаша в одиночестве сидела на трибуне стадиона, скукожилась, держала ладошки меж колен. Солнце припекало, но было еще довольно холодно.
На ней плащ-болонья, свитер, ботинки, чулки простые. И да – ацетатная комбинация. Теперь она уж не была мечтой, имелось их даже две и заработала на них Глаша сама – летом работали вместе с Юркой.
Глаша в последнее время активно интересовалась биологией и химией, она и предложила такой заработок: аптеки Ленинграда активно принимали лекарственные травы: подорожник, крапиву, ромашку, боярышник, и платили за них наличными.
Вот летом и ездили они с Юркой и другом его Колькой за город. Иногда даже ночевали в маленькой Колькиной палатке, жгли костер, купались в речке. Возвращались усталые, но с копеечкой в кармане. Сначала получалось совсем мало, но опыт пришел – стали "поднимать" больше.
Конечно, это были копейки, но и эти копейки радовали.
А еще у Глаши была поддержка – Сашка. Перед Новым 1963-м годом он приехал в Питер. Появился в дверях неожиданно.
– Думаю, уж если она нашла адрес, так я-то точно найду. Глафира, здорово! – раскрыл объятия.
Суконная шинель, шапка-ушанка с кокардой, кирзовые сапоги. Разулся – размотал портянки и сразу всем в квартире полюбился. Феде – за поставленную на стол бутылку, за то, то выпил с ним, тете Шуре – за аппетит, Костику – за подаренную фляжку, Леониду – за деньги для Глаши.
Он объявил, что отслужил и теперь направляется к другу в Москву на заработки. Опять – на стройку.
На второй день Глаша провожала его на вокзале, он стоял на снежном сквозняке перрона, обняв ее и чуть покачивая. Веселье его чуть убыло.
– Вижу я все, Глафирка. Вижу, что не сахар – жизнь твоя. Но мне пока забрать тебя некуда. Сам еще болтаться буду, как лист сорванный.
– А друг? – подняла заплаканное лицо Глаша.
– Друг? Ну да, может и поможет. А ты учись. Учись и пиши мне, как только сообщу адрес. Хорошо?
Глаша писала, но на московский почтамт до востребования. А потом перестала, потому что Саша звонил на их телефон довольно часто. Обои возле телефона были испещрены цифрами и рисунками — хроника коммуналки, вот Глаша и водила пальчиком по цифрам на обоях и улыбалась далекому вечно оптимистичному Сашке.
Летом он переехал в Ярославль, потом опять вернулся в Москву. Где он сейчас – угадать было трудно. Но связь их и его помощь были регулярными. Глаша и не предполагала, насколько важной для нее станет скоро эта связь.
А этой зимой 64-го ошарашил Юрка. Заявил, что после восьмого класса будет поступать в Московское суворовское училище.
Глаша вытаращила глаза.
– Стоп. Ты же говорил, что опоздал туда, что туда только после четвертого класса берут.
Глаза Юрки горели огнем.
– В этом году набирают после восьмого. Впервы-е! Представляешь, как мне повезло! Мы с мамкой уже медкомиссию начали... Только...только там физическую тоже сдают. Мне заниматься надо, – погрустнел он.
– Ну-у, во-от, – расстроилась Глаша, – А я думала ты все-таки в авиационный на инженера...
– Да погоди ты расстраиваться. Физо у меня... Может и не поступлю. Тогда в девятый.
– Ох, лучше б ты не поступил, – вздыхала тогда Глафира.
А теперь она сидела на стадионе, смотрела на него и думала совсем по-другому. Потому что видела его стремление, его мокрую спину, его порыв.
Знала она Юру уже достаточно хорошо. Представляла, как расстроится он, если не реализует свою мечту. Наверняка сильно подрубит его такая неудача.
С ним в этом году случился скачок роста, он догонял Глашу. Он года два уж активно занимался спортом, этим своим "самбо", нарастил мышцы. Они поменялись – теперь Глаша рядом с ним чувствовала себя маленькой.
Юрка бежал по ступеням вверх прямо к ней. Мокрый, запыхавшийся, в полосатой тенниске, протянул ей секундомер.
– Стометровку засечешь?
– Попробую...
Она забыла о холоде, сидела на корточках над линией финиша и кричала, что было сил:
– Нажми-нажми! Давай! – клацала кнопкой и прыгала потом, держа руки высоко, – Есть! Ура-а!
И вот в конце июля с работником военкомата Юрка и еще несколько пацанов из Питера уехали в Москву сдавать экзамены для поступления в Суворовское. Глаша набирала тетю Лену, Юркину маму, по три раза на дню.
– Ну че? Есть новости? – она болела за него всей душой.
– Нет, Глаш. Рано еще ...
Но он так и не позвонил. А дня через три после последнего экзамена Глаша получила письмо – на развернутом двойном тетрадном листе в клеточку, по диагонали – одно слово: "П-о-с-т-у-п-и-л!"
Письмо получила и его мама, но Глаша была первая.
***
🙏🙏🙏
Продолжение в пятницу, друзья ...
Прошу прощения за ожидание.
От души благодарю читателей за донаты, за теплые комментарии и поддержку! Сердечно благодарю! ❤️