Ее муж, Петр, пьет. Запойно, неделями.
Вера видит его — когда-то красивого мужчину с густыми русыми волосами и голубыми глазами. Сейчас — опухшее лицо, мешки под глазами, трясущиеся руки. Он сидит на кровати в их комнате (одна комната на четверых — они с мужем, сын и свекровь), сжимает граненый стакан и смотрит в одну точку.
— Петя, — говорит Зоя, входя с работы. — Ты опять?
— А что? — он поднимает голову. — Не пью — не живу. Пью — тоже не живу. Какая разница?
— Сын голодный.
— Накорми. Ты же у нас героиня. Стройка, плотина, соцсоревнование. А я кто? Я — никто.
— Ты — муж.
— Муж? — Он смеется — горько, надрывно. — Какой из меня муж? Я даже стоять не могу.
Она забирает у него стакан, выливает самогон в раковину. Он не сопротивляется.
Зоя помнит его другим. Когда они встретились в институте, Петр был веселым, легким, беззаботным. Он умел рассказывать анекдоты так, что хохотала вся группа. Он играл на гитаре, пел блатные песни, танцевал на студенческих вечеринках.
— Зачем ты за меня пошла? — спрашивает он иногда, когда у него бывают редкие просветления. — Ты могла взять любого. Умного, серьезного, непьющего.
— Я тебя любила, — отвечает Зоя.
— Любила? Или хотела спасти?
Она не знает ответа.
Петр работал на той же стройке — прорабом. Но после аварии на бетонном узле, в которой погиб его лучший друг и напарник Коля Смирнов, он сломался. Сначала пил по выходным. Потом — каждый день. Потом — неделями не просыхал.
Зоя пробовала лечить. Кодировала (ездила в Иркутск к бабке-знахарке, которая нашептывала на воду), водила к врачам, прятала водку. Ничего не помогало.
— Зачем ты мучаешься? — спрашивали соседки по бараку. — Брось его. Он не исправится.
— Он отец моего сына, — отвечала Зоя. — Я обещала.
Она не помнила, когда обещала. В загсе, наверное. «В горе и в радости». Горе длилось уже десять лет.
Сын, Алексей, пятнадцать лет. Он похож на отца — светлые волосы, веселые глаза, легкая походка. Но характер — в мать. Упрямый, своенравный, с чувством собственного достоинства, которое раздражает учителей.
— Лешка, — говорит Зоя, заходя в комнату. Он сидит за столом, листает книгу о летчиках. — Уроки сделал?
— Сделал.
— Не врешь?
— Не вру.
Он учится плохо. Не потому что глупый — потому что не видит смысла. Зачем учиться, если все равно работать на стройке? Зачем стараться, если мать все равно не похвалит?
— Мам, смотри, — он протягивает ей дневник. — Я получил тройку по физике.
— Мог бы и четыре, — отвечает Зоя, не поднимая глаз от чертежей.
— Я старался.
— Старайся лучше.
Он не помнит, чтобы она его обнимала. Не помнит, чтобы она сказала «я горжусь тобой». Не помнит, чтобы она приходила на родительские собрания — она всегда была на работе.
— Ты меня не любишь, — бросает он однажды.
— Я работаю на тебя, — отвечает Зоя. — Я строю плотину, чтобы у тебя было будущее.
— Какое будущее? Ты даже не знаешь, что я хочу быть летчиком.
— Летчиком? — Она впервые поднимает глаза. — Летчиком? Ты же боишься высоты.
— Я не боюсь. Ты боишься. Ты всего боишься. Боишься, что я вырасту и уеду. Боишься, что отец умрет. Боишься, что плотину не примут. Ты живешь в страхе, мама. И этот страх — как бетонная стена. Сквозь нее не пробиться.
Зоя молчит. Она не знает, что ответить. Потому что он прав.
ГЭС растет. Бетонные блоки укладывают день и ночь, при свете прожекторов. Зоя не вылезает со стройки. Она проверяет швы, температуру бетона, натяжение арматуры.
— Зоя Петровна, — говорит ей молодой инженер Вася Кузнецов. — Вы бы отдохнули. Ночью замерзнете.
— Не замерзну, — отвечает она. — Работа греет.
Она не шутит. Работа — единственное, что согревает ее. Когда она считает, чертит, спорит, проверяет — она не думает о муже, который пьет дома. О сыне, который связался с дворовой шпаной. О себе, у которой нет сил на радость.
Однажды ночью, поднимаясь на тридцатый ярус плотины, она чувствует резкую боль в груди.
Сначала думает — замерзла. Но боль не уходит. Она становится острее, как будто кто-то всадил нож и поворачивает.
— Зоя Петровна! — кричит Вася. — Вам плохо?
— Нормально, — говорит она. — Работайте.
Она спускается вниз сама, никому ничего не сказав. В медпункте фельдшер меряет давление — сто восемьдесят на сто двадцать.
— В больницу надо, — говорит фельдшер. — Срочно.
— Некогда, — отвечает Зоя. — Плотину завтра сдавать.
Она принимает таблетку от давления и возвращается на стройку.
Через месяц случается инфаркт. Прямо на стройке.
Зоя стоит у опалубки, проверяет швы, и вдруг мир переворачивается. Пол уходит из-под ног. Она падает на бетон. Последнее, что видит — испуганное лицо Васи Кузнецова.
Она приходит в себя в больнице. Палата на восемь человек. Соседки — такие же, как она: женщины-строители, женщины-инженеры, женщины, которые работали за двоих, растили детей, тянули на себе мужей-алкоголиков.
— Ты железная, Зоя, — говорит соседка по койке, тетя Клава из монтажников. — Выкарабкаешься.
— Выкарабкаюсь, — кивает Зоя. — Работы много.
Приходит Алексей. Ему уже двадцать пять. Он не стал летчиком — не прошел медкомиссию (давление, как у матери). Работает на стройке, как отец (который уже умер от цирроза три года назад). Женат, двое детей.
— Мам, — говорит он, садясь на край койки. — Ты никогда не была счастлива. Ты просто была должна.
— А кто сейчас счастлив? — отвечает Зоя.
— Те, кто умеет просить о помощи. Те, кто не боится быть слабыми. Ты нас не любила, мам. Ты нас обслуживала. Это разное.
Зоя молчит. Она хочет сказать: «Я любила». Но слова не идут. Потому что, может быть, он прав. Может быть, она перепутала долг с любовью.
— Я хотела как лучше, — говорит она наконец.
— Я знаю. Но лучше не получилось.
Он уходит. Зоя смотрит в потолок и плачет. Впервые за много лет.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало тут
продолжение тут