Жизнь и немного мистики...

Обучение началось не с силы. Каэль знал: тот, кто начинает с силы, заканчивает рабством перед ней. Он видел таких — сломанных, выжженных изнутри, с горящими глазами и пустой душой. Они умели крушить горы, но не умели слышать даже собственного дыхания. Поэтому первым уроком стала тишина. Не та тишина, что наступает, когда замолкают птицы, — внешняя, пустая, временная. Другая. Глубокая. Та, что живёт под всем — под шумом ветра, под шелестом листвы, под стуком собственного сердца. Тишина, в которой прячутся ответы на вопросы, которые человек боится задать даже себе...

Утро следующего дня я встретила с твёрдым решением. Если муж не верит — значит, надо звать того, кто обязан верить по долгу службы. Я позвонила участковому. Трубку долго не брали — мне показалось, что прошла вечность, прежде чем на том конце провода раздался сонный, чуть раздражённый голос. Я рассказала всё: шаги, шорохи, открывающуюся дверь, прыжки по ночам. Голос мой, на удивление, звучал ровно — сказалась бессонница, превратившая страх в какую-то тягучую, почти спокойную усталость. Участковый посмеялся...

Аня. Второй кофе Они встречались три дня подряд. Три дня — это не срок для обычных людей. Для знакомых, для коллег, для тех, кто умеет здороваться и улыбаться без подготовки. Но для Димы и Ани три дня были вечностью. Маленькой, хрупкой вечностью, которую они складывали по минутам, как домик из карт: осторожно, боясь дышать, боясь, что сквозняк разрушит всё ещё до того, как они успеют сказать главное. Каждый раз — в парке. В три часа дня. На одной и той же лавке. Лавка стала их территорией. Местом, где зеркал было всего два: лужа у фонтана и глаза друг друга...

Каэль наблюдал за ним из тени. Не из той лёгкой, скользящей тени, что падает от одинокой ветки на нагретую солнцем траву. Из другой — глубокой, древней, той, что живёт между корнями и помнит холод ещё не родившихся звёзд. Он стоял, привалившись плечом к шершавому стволу столетнего дуба, и смотрел. Долго. Слишком долго для случайной встречи. Его пальцы, лежащие на сгибе локтя, были неподвижны. Глаза — прищурены, но не от яркого света — солнце давно ушло за кроны, оставив лес в зеленоватых сумерках...

С приездом мужа странные явления прекратились. Как по волшебству. Как будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем — и тьма рассеялась. На втором этаже больше никто не ходил. Стены молчали — ни скребка, ни шороха, ни протяжного стона половиц под невидимой тяжестью...

Аня. Кофе с собой Она пришла в парк за час до назначенного времени. Час — это шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд, за которые можно передумать тысячу раз. Аня не передумала ни разу, но каждую секунду она сомневалась...

Осень в Роще всегда приходила тихо. Не так, как приходит смерть — с хрипом и скрежетом, с последней судорогой и холодом, который заползает под кожу. Нет. Осень приходила как напоминание. Как старый друг, который не стучится в дверь, а просто садится рядом на крыльцо и молча смотрит на закат...

Третья ночь не стала исключением. Она оказалась хуже. Гораздо хуже. Словно то, что вчера ещё сдерживалось, сегодня сорвало все цепи. Всё началось с кухни. Я сидела в спальне, прижимая к себе спящую дочку, когда оттуда донёсся первый звук — тихий, вкрадчивый, будто кто-то проводил ногтем по линолеуму...

Дима. Кот Борис и другие свидетели Дима тоже не спал. Город за окном давно погас, превратившись в россыпь редких желтых окон — чужих, ничего не значащих, как звезды, до которых невозможно дотянуться. А он сидел на кухне, поджав под себя одну ногу, и пил ромашковый чай...

Изменения не приходят внезапно. Так думают только те, кто никогда не всматривался в горизонт перед грозой — туда, где небо ещё бледно-голубое, а тяжёлые тучи уже наливаются свинцом, медленно, неотвратимо наползая на солнце...

Утро пришло неожиданно — серое, зябкое, будто ночь не хотела уступать свои права и уползала нехотя, цепляясь за каждый угол. Я сидела на кухне, вцепившись в кружку давно остывшего чая, и смотрела, как за окном медленно разгорается рассвет...

Дима. Взгляд в воду Дима сидел на лавке, вцепившись в телефон так, будто тот был последним якорем, удерживающим его в реальности. Пальцы побелели. Экран, если бы не защитное стекло, давно бы разлетелся паутиной трещин — как всё, чего он боялся коснуться. Рядом только что сидела девушка. Она ушла. Быстро. Почти бегом. Так убегают не от холода и не от дождя — так убегают от страха. Дима почувствовал это кожей: её испуг, резкий, как удар хлыста. — Ты её спугнул, — бесстрастно констатировал Марк из лужи...