Добрый день, мои дорогие!
Как и обещала, в середине мая публикую главы моей книги, слегка автобиографичной)
Вера Сергеевна Толина проснулась за пятнадцать минут до будильника.
Это не было бессонницей. Это было привычкой — старой, въевшейся в подкорку, как запах кофе в кухонных штоpax. Она считала, что единственный способ выжить в этом мире — быть на шаг впереди. Всегда. Даже во сне. Особенно во сне.
В темноте спальни, где шторы из блэкаут-ткани задернуты с солдатской педантичностью, она нащупала телефон на прикроватной тумбе. Экран вспыхнул: 5:45. Рядом, на огромной двуспальной кровати с ортопедическим матрасом (выбирала сама, тестировала три недели, потому что не доверяет чужому вкусу), — никого.
Вот уже восемь лет, три месяца и двенадцать дней.
Она не считала нарочно. Просто число застряло в голове, как заноза, которую не вытащить. Восемь лет назад она стояла на кухне их общей квартиры, сжимая в руке бракоразводные документы, и смотрела, как Павел — тихий, добрый, мягкий Павел — собирает чемодан. Он плакал. Она — нет.
— Ты меня раздавила, Вера, — сказал он тогда, не глядя на нее. — Я не чувствую себя мужчиной рядом с тобой. Ты все решаешь сама. Ты не нуждаешься во мне. Ни в чем.
— Я не просила тебя быть другим, — ответила она. — Я просила быть рядом.
— Быть рядом с тобой — это стоять в тени. Я устал быть тенью.
Она не спорила. Не потому, что согласилась. А потому, что устала доказывать, что ее сила — не оружие. Просто броня. Но он видел в ней врага, а не союзника.
Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. Вера вымыла посуду, проверила уроки у спящего Кирилла (тогда ему было семь), легла спать и проспала ровно семь часов. Ни одной бессонной ночи. Ни одной слезы.
«Справилась», — подумала она тогда. «Всегда справлюсь».
Она бесшумно прошла босиком по холодному полу в ванную. Ламинат — серый, под дуб — ни разу не скрипнул. Она специально выбирала бесшумное покрытие. Ненавидела, когда вещи издают лишние звуки.
В зеркале над раковиной отразилась женщина, которую она знала до мельчайших черт. Высокие скулы, которые в юности казались ей недостатком, а теперь — признаком породы. Прямые русые волосы, собранные в низкий хвост без единого выбившегося локона. Серые глаза с цепким, оценивающим взглядом. Она могла посмотреть на человека и за три секунды понять: врет или говорит правду, боится или притворяется, пытается манипулировать или искренен.
Легкие морщины у глаз появлялись, только когда она улыбалась. А улыбалась Вера редко. Не потому, что была злой или несчастной. Просто разучилась разменивать тепло на тех, кто его не выдерживал.
Она умылась ледяной водой — для тонуса кожи. Три минуты массажа лица — по методике, которую скачала с сайта корейского косметолога. Затем — увлажняющий крем с SPF, даже если на улице пасмурно. Дисциплина. Во всем. Даже в уходе за лицом.
Вера посмотрела на свои руки. Сильные, с выступающими венами, без маникюра — она не видела смысла в наращенных ногтях, потому что три раза в неделю ходила на кроссфит и не хотела, чтобы ноготь оторвался вместе с куском кожи. Ее тело было поджарым, жилистым, с рельефными мышцами под гладкой кожей. В тридцать восемь она выглядела на тридцать, и это тоже было результатом дисциплины. Три раза в неделю кроссфит. Два раза — плавание. Один раз в месяц — массаж, который она терпела, но не получала удовольствия.
«Ты не умеешь расслабляться», — говорила ей Надя.
«Умею. Просто не вижу смысла», — отвечала Вера.
Она не врала. Она действительно не видела смысла. Расслабление — это потеря контроля. А потеря контроля — это риск. А риск — это ошибка. А ошибки она не прощала ни себе, ни другим.
Она натянула спортивный костюм — черные леггинсы и черную футболку. Никаких надписей, принтов, брендов. Только черный цвет. Он не пачкается, не привлекает внимание и не обязывает к разговорам.
Выйдя в коридор, она почувствовала запах кофе. Свежесваренного, двойного эспрессо. Это был сюрприз: ее сын, Кирилл, иногда вставал раньше и заваривал себе кофе, чем выводил ее из себя.
— Ты слишком молод для кофе, — сказала она, заходя на кухню.
Кирилл сидел за столом в наушниках, листая телефон. Он был высок для своего возраста — метр семьдесят пять, давно перегнал мать. Темные, неуправляемые волосы вечно падали на лоб, несмотря на все попытки их зачесать. Лицом пошел в отца — мягкие черты, полные губы, длинные ресницы. Но глаза были ее: серые, холодные, наблюдающие. Он смотрел на мир так же, как она — сканируя, оценивая, вычисляя.
Он снял один наушник.
— Ты слишком стара для кроссфита, — парировал он без злобы. — Но я же молчу.
— Наглец.
— Воспитанный наглец. Мам, я не буду завтрак, я уже поел.
— Ты не поел, ты выпил кофе и съел печенье. Это не еда.
— Спорно.
Вера села напротив, взяла его телефон и отложила в сторону. Без рывка, без крика. Просто — взяла. Кирилл вздохнул, но не сопротивлялся. Этому он научился давно: с матерью не спорят по пустякам. Спорят только по существу. И только если готов к поражению.
— Ты проспал, — сказала она.
— Ты проницательна.
— Проспал и не сделал домашнее задание по литературе. Я проверяла электронный дневник в час ночи.
Он молчал секунду. Потом его лицо изменилось — не раскаяние, а интерес.
— Ладно, — сказал он. — Тогда скажи честно: «Анна Каренина» — это любовь или саморазрушение? Если ответишь, я сяду за конспект.
Вера усмехнулась. В этом весь Кирилл. Он не оправдывался, не врал, не просил пощады. Он предлагал сделку. Равный равному.
Она задумалась на минуту. Не потому, что не знала ответа. А потому, что хотела ответить честно — не как мать, не как учительница, а как человек, который прожил тридцать восемь лет и сделал немало ошибок.
— Анна выбирает страсть, — сказала она медленно. — Но она не умеет встроить ее в жизнь. У нее нет навыка быть счастливой без мужчины. Она рушит брак, рушит отношения с сыном, рушит свое положение в обществе — а потом рушит себя. Это не трагедия любви. Это трагедия женщины, которая не знает, кто она без объекта своей страсти.
Кирилл слушал внимательно, не перебивая.
— Но ведь она любила по-настоящему? — спросил он.
— Любила. Но любовь без самоценности — это наркотик. Ты принимаешь дозу, тебе хорошо, а потом ломка. И ты готов на все, чтобы снять ломку. Анна не смогла. Она выбрала поезд.
— Жестко, — сказал Кирилл.
— Правдиво.
Он кивнул. Потом сказал:
— Ладно. Зачет. Вечером напишу эссе. Не на пять, но на четыре.
— Не вечером. После школы. Я проверю до ужина.
— Ты жестокая.
— Я справедливая. Иди собирайся, первый урок через двадцать минут.
Он ушел в свою комнату, напевая что-то из рэпа, который Вера принципиально не понимала, потому что считала его «шумом вместо музыки». Но она заметила: он включил трек негромко, чтобы не раздражать ее. Маленькая уступка. Мужская, почти взрослая.
Она осталась на кухне, допивая свой черный кофе без сахара. Горький. Как она сама.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
продолжение будет тут: