Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 44
Рубцова сидела в своём кабинете и просматривала личные дела сотрудников. Это было занятие, которое она откладывала с первого дня прибытия в госпиталь: всё время находились дела поважнее – то операционная, то сортировочная, то конфликт с Бушмариным из-за его дурацких усов, то решение насущных хозяйственных вопросов, которые, казалось, не могут закончиться в принципе. Но теперь, когда она сумела войти в относительно спокойный рабочий ритм, Таисия Петровна наконец добралась до кадровой документации, которая её очень интересовала: хороший руководитель обязан знать, с кем работает.
За окном занимался серый, тусклый рассвет. Дождь, ливший вторые сутки, наконец прекратился, но небо оставалось затянутым низкими облаками, и в кабинете даже при включённой настольной лампе царил полумрак. Рубцова, склонившись над столом, перебирала папки – одну за другой, методично, как привыкла делать всё. Рядом стояла кружка с крепким чаем без сахара и лежал раскрытый блокнот, в котором она делала пометки.
Личные дела были разными. Некоторые – толстые, с вкладышами, аттестационными листами, характеристиками. Другие – тонкие, почти пустые: прибыл, зачислен, служит. Врачи, медсёстры, санитары, бойцы и командиры охранения, водители, даже слесарь и плотник – всего ста пятидесяти человек личного состава. Рубцова просматривала каждое дело внимательно, отмечая, у кого заканчивается контракт, а также наличие взысканий и поощрений.
В какой-то момент она открыла папку с надписью «Глухарев Михаил Васильевич» и стала читать. Первое, что бросилось в глаза, – справка военно-врачебной комиссии почти годичной давности. В ней значилось: «Тяжёлое минно-взрывное ранение левой нижней конечности. Ампутация на уровне средней трети голени. Протезирование. Признан ограниченно годным к военной службе. Рекомендовано: служба в тыловых медицинских учреждениях, категория “В”».
Таисия Петровна задумалась. В мирное время такого офицера давно должны были комиссовать – признать негодным к строевой службе и отправить домой, под наблюдение гражданских врачей. Но боевые действия продолжались, и потому ограниченно годные продолжали служить – кто в тылу, кто, как выяснялось, и на передовой. В этом был свой резон. Зачем отказываться от человека, который готов работать?
Рубцова перевернула страницу. Следующий документ – выписка из истории болезни полугодовой давности. «Осколочное ранение…» И дальше подробное описание, что как именно было повреждено, а потом восстановлено усилиями госпитальных хирургов. Таисия Петровна отложила папку и потёрла виски. Перед ней оказалась история человека, который дважды побывал на грани смерти. Сначала – потеря ноги. Потом – снова тяжёлое ранение. Оба раза он выкарабкался, после вернулся в строй, продолжая работать хирургом, каждый день стоя у операционного стола.
Начальник госпиталя закрыла папку и задумалась. С одной стороны, такие люди вызывали глубокое, искреннее уважение. Мужество, воля к жизни, преданность делу – всё это было в избытке у неведомого ей пока (видела мельком несколько раз, без подробного знакомства и личного общения) капитана Глухарева. С другой стороны, она командир части, её обязанность заботиться не только о пациентах, но и о собственных сотрудниках.
Факты же говорили сами за себя: офицер с ампутированной конечностью и протезом, после двух тяжёлых ранений продолжал работать в условиях, требовавших колоссального физического напряжения. Операции по шесть-восемь часов. Ночные дежурства. Постоянный стресс. Массовые поступления «трёхсотых», когда приходится стоять у стола, забывая о еде и отдыхе.
Рубцова слишком хорошо знала, что такое хирургия в полевых условиях, чтобы закрывать глаза на очевидное. Рано или поздно организм Глухарева не выдержит. Тогда случится непоправимое. Либо он рухнет прямо в операционной – с протезом, который натрёт культю до крови за несколько часов стоячей работы. Либо у него разойдутся послеоперационные швы – те, внутренние, которые заживают месяцами и требуют покоя. Либо сердце, ослабленное двумя наркозами и колоссальной кровопотерей, просто остановится.
Она не имела права рисковать его жизнью. Даже если он сам был готов к этому. Рубцова встала, подошла к окну. Снаружи светлело небо. Где-то далеко, километрах в тридцати, глухо ухало – фронт просыпался. Она постояла так несколько минут, размышляя. Потом вернулась к столу, взяла бланк рапорта и начала писать.
Она сообщала вышестоящему командованию о том, что доктор Глухарев Михаил Васильевич, хирург хирургического отделения, имеет тяжёлые ранения, несовместимые с дальнейшим прохождением службы в прифронтовой зоне. Что состояние его здоровья требует постоянного медицинского наблюдения и щадящего режима работы, который невозможно обеспечить в условиях действующего госпиталя. Что дальнейшее пребывание Глухарева на занимаемой должности представляет угрозу для его жизни и здоровья. Что на основании изложенного она ходатайствует о комиссовании вышеназванного офицера – признании его негодным к строевой службе и направлении в тыловое медицинское учреждение.
Она дописала последнюю строчку, поставила подпись и отложила ручку. Потом потянулась к рации и вызвала старшего сержанта Свиридова.
– Найдите капитана Глухарева. Пусть явится ко мне. Срочно.
Через пятнадцать минут в дверь постучали. Рубцова отозвалась, и в кабинет вошёл человек, которого она до этого видела лишь мельком – в коридоре, в операционной, на пятиминутках. Михаил Васильевич Глухарев оказался мужчиной лет тридцати пяти, среднего роста, с волевым лицом и коротко стриженными русыми волосами. Форма сидела на нём ладно, но когда он шёл от двери к столу, Рубцова заметила лёгкую, почти незаметную неровность походки – след протеза. Левую ногу он чуть подволакивал, хотя явно старался этого не показывать.
– Здравия желаю! Капитан Глухарев по вашему приказанию прибыл, – доложил он.
– Присаживайтесь, Михаил Васильевич.
Он сел. Держался прямо, смотрел на неё спокойно, без тени заискивания или страха. Рубцова отметила это: ещё один, как Бушмарин. Гордый. Несломленный.
– Я ознакомилась с вашим личным делом, – начала она без предисловий. – У меня возникли вопросы. Точнее, всего один. Почему вы до сих пор здесь?
Глухарев чуть прищурился.
– Не понимаю, товарищ майор. Поясните.
– Поясняю. Вы имеете инвалидность. У вас ампутирована левая нога ниже колена. Недавно вы перенесли to одно тяжёлое ранение и едва выкарабкались. По всем медицинским показателям вы должны были быть комиссованы ещё после первого ранения. После второго – тем более. Почему вы здесь?
Глухарев ответил не сразу. Он смотрел на неё – пристально, словно оценивая, стоит ли говорить искренне или лучше ограничиться формальным ответом.
– Я хирург, Таисия Петровна, – произнёс он наконец. – И нужен здесь. Вы сами видите, какой поток раненых. Каждая пара рук на счету. Я могу оперировать и делаю все, что необходимо. Протез не мешает.
– Ваш протез, – возразила Рубцова, – не рассчитан на восьмичасовое стояние у операционного стола. Рано или поздно вы получите натёртость, инфицирование культи и сляжете. Если это случится во время операции, когда у вас на столе тяжёлый пациент? Что тогда?
– Этого не случится, – сказал Глухарев. – Я контролирую своё состояние.
– Вы контролируете, – она выделила это слово с нажимом. – Разве вы, как врач, понимаете, что стопроцентно контролировать процессы, происходящие с вашим организмом, вы не способны, как и никто другой?
Глухарев стиснул зубы, но смолчал.
– Михаил Васильевич, – продолжала Рубцова, – я понимаю ваше желание остаться. Ценю патриотизм и преданность делу. Но, как начальник госпиталя, не имею права держать вас здесь. Ваше состояние здоровья не соответствует требованиям, предъявляемым к врачам, работающим в прифронтовой зоне. Это не моя прихоть, а объективная реальность.
– Объективная реальность, – медленно повторил Глухарев. Голос его звучал глухо, словно он с трудом сдерживал поднимающуюся внутри бурю, – Таисия Петровна, заключается в том, что я работаю не хуже других. Провожу операции, дежурю по ночам и не прошу поблажек. Не жалуюсь. И мои пациенты, между прочим, также еще ни разу не направляли в адрес командования жалоб на мою некомпетентность. Вы можете проверить статистику. У меня нет осложнений и летальных исходов по вине хирурга. Вполне себе нормальные показатели. Так в чём же я не соответствую?
Рубцова вздохнула. Этого разговора она и боялась – такого, в котором сухие параграфы устава и прочих нормативных требований сталкиваются с человеческой гордостью. В котором правда есть у обеих сторон, и потому так труднее выбрать.
– Михаил Васильевич, – сказала Таисия Петровна, и голос её почти незаметно смягчился, – я не сомневаюсь в вашем профессионализме. Но обязана думать о вашем здоровье. Вы дважды ранены. Дважды! Любой другой на вашем месте давно был бы дома. Вы же почему-то до сих пор здесь. И мне предстоит исправить эту ошибку, допущенную теми, кто позволил вам остаться после второго ранения.
– Это никакая не ошибка, – Глухарев повысил голос. – Это мой выбор. Моё решение. Я хочу приносить пользу и быть здесь. Это моя страна, мои раненые. И вы не имеете права...
– Имею! – резко оборвала его Рубцова. – Имею право, как начальник госпиталя. И я отвечаю за каждого человека, который здесь служит. И за вас тоже. Если с вами что-то случится – не дай бог, прямо в операционной, – это будет на моей совести. Вы этого хотите?
– Со мной ничего не случится.
– Это вы так думаете. А я знаю статистику. Мне хорошо известно, что бывает с людьми, которые перенесли два ранения, подобные вашим, но продолжают работать на износ. Я знаю, что бывает с протезами после многочасовой статической нагрузки. Видела собственными глазами. Потому не позволю вам дальше рисковать собой, – она взяла со стола рапорт, подвинула к нему. – Я написала представление в штаб. Капитан Глухарев признаётся негодным к службе и направляется в тыл. Окончательное решение примет военно-врачебная комиссия, но моя рекомендация такова. Это не обсуждается.
Глухарев взял рапорт. Пробежал глазами. Лицо его, до этого бледное, пошло красными пятнами. Пальцы, державшие бумагу, дрогнули.
– Вы понимаете, что вы делаете? – спросил тихо. – Списываете меня. Как бракованный инвентарь или сломанный инструмент. Я столько сил положил на то, чтобы остаться здесь. Кровь проливал за это. Доказывал каждый день, что могу. И вот прихожу, и вы за пять минут перечёркиваете всё, ради чего я жил последние полтора года.
– Старлей, – произнесла Рубцова, и в голосе её зазвучал металл, – я не перечёркиваю ваши заслуги, а полностью признаю. Будь в нашей армии все такими героями, как вы, мы бы давно бы закончили это противостояние. Именно поэтому хочу, чтобы вы остались живы. Поймите: война – это не навсегда. Она закончится. И когда это случится, вы ещё пригодитесь – в тыловом госпитале, в гражданской медицине, где угодно. Вы можете приносить пользу, но для этого нужно выжить, а не окончательно превратиться в развалину, которая только что и может, как вспоминать о былом.
– Я не хочу в тыл, – отрезал Глухарев. – Я хочу остаться здесь. С моими коллегами и пациентами. Это моя жизнь. Моя. Вы не можете её у меня отнять.
– Могу. И отнимаю. Потому что иначе вы отнимете её у себя сами.
Они смотрели друг на друга – она, массивная, как скала, и он, похудевший после ранения, но всё ещё крепкий, с горящими глазами и желваками на скулах. Несколько секунд в кабинете висела тишина – тяжёлая, как натянутая струна.
– Я буду жаловаться, – сказал Глухарев.
– Жалуйтесь. Кому хотите и как хотите, имеете полное право. А пока моё решение не отменено, вы остаётесь здесь, но я запрещаю вам проводить операции. До вызова в штаб округа будете заниматься бумажной работой. Повторяю: никаких операций или дежурств. Таково моё окончательное решение.
Глухарев встал. Резко, так что стул отъехал назад и стукнулся о стену.
– Вы... – начал, но осёкся. Не стал продолжать. Развернулся, шагнул к двери и вышел, с силой захлопнув её за собой. Грохот прокатился по коридору, словно эхо далёкого выстрела. Рубцова осталась одна. Посидела несколько секунд неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом потянулась к кружке с чаем.
– Знаю, – пробормотала она себе под нос. – Знаю, что гадко. Но так надо.