Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 45
Доктор Глухарёв вышел из кабинета начальника госпиталя с чувством, какого не испытывал давно – с того самого дня, когда очнулся после второй операции и узнал, что снова выжил. Тогда его переполняли благодарность и надежда. Теперь – горькая, жгучая обида. Не на врага и не на судьбу – на своего же командира, который только что, не спросив, не посоветовавшись, перечеркнул всё, ради чего он жил.
Михаил помнил тот день в мельчайших подробностях. Послеоперационная палата, белый потолок, писк кардиомонитора, и голос Соболева, пробивающийся сквозь ватную пелену наркоза: «Живой, Миша. Слышишь? Мы тебя вытащили». Он тогда, кажется, заплакал впервые за много лет. От радости, что снова выкарабкался, а значит сможет вернуться в строй и продолжить делать то, ради чего родился на свет – спасать людей. И вот теперь, всего несколько недель спустя, всё это оказалось никому не нужным. Одна Гренадёрша, один росчерк пера – и ты уже не хирург, а подлежащий списанию инвалид.
Он прошёл по коридору, не замечая ни встречных санитаров, ни медсестёр, ни врачей. Лицо его горело, в груди клокотало. Левая нога – то, что от неё осталось – болела сильнее обычного, как всегда в минуты сильного стресса. Протез, ещё утром сидевший удобно, теперь словно стал чужим – натирал, давил, напоминал о себе каждым шагом. Но Глухарев не замедлял хода. Ему хотелось кричать, ударить кулаком в стену, сделать хоть что-нибудь, чтобы выплеснуть эту боль. Но он шёл молча, и шаги его – тяжёлые, с едва заметным прихрамыванием – гулко отдавались в тишине утреннего коридора.
У поста дежурной медсестры он на секунду остановился. Антонина Касаткина, приятная женщина с добрым лицом, подняла на него глаза и, видимо, сразу всё поняла – слишком красноречиво было его лицо.
– Михаил Васильевич, что с вами? – спросила она участливо. – Может, водички?
– Ничего, – ответил он, стараясь придать голосу ровный тон. – Всё в порядке. Работайте.
Она не поверила, но расспрашивать не стала – знала, что Глухарев не из тех, кто жалуется. Он вообще никогда не роптал. Ни когда его доставили в госпиталь после тяжёлого ранения в ногу, ни после второго, когда он провёл несколько часов в реанимации, балансируя между жизнью и смертью. Ни когда заново учился ходить – сначала на костылях, потом с протезом, превозмогая боль и стыд. Шаг за шагом. День за днём.
Михаил пошёл туда, куда ноги несли сами, – к двери с табличкой «Заведующий хирургическим отделением м-р мед. сл. Соболев Д.М.».
Дмитрий был у себя. Сидел за столом, просматривая снимки перед сложной операцией – предстояла резекция желудка у бойца с осколочным ранением, случай тяжёлый, требовавший ювелирной точности. Рядом стояла кружка с остывшим чаем и лежал надкушенный бутерброд – Соболев, как всегда, забывал поесть, погружаясь в работу. Увидев Глухарева, отложил снимки. Лицо его, только что сосредоточенное, мгновенно изменилось – на нём проступила тревога.
– Миша? Что случилось? На тебе лица нет.
Глухарев ничего не ответил. Просто опустился на стул, стоявший у стены, и бросил на стол смятый рапорт – Рубцова перед тем, как доктору уйти, распечатала ему неподписанный вариант, для ознакомления. Михаил вспомнил о нём только теперь, когда оказалось, что всё это время нёс документ в ладони сжатым. Бумажный комок прокатился по столу и замер рядом с кружкой.
Соболев взял бумагу, расправил её ладонями. Стал читать. В процессе его лицо менялось – от недоумения к гневу, от гнева к ярости. Желваки заходили на скулах.
– Комиссовать? – переспросил он, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. – Она хочет тебя комиссовать?
– Как видишь, уже написала рапорт. – Глухарев говорил тихо, почти без эмоций – как люди, у которых внутри всё выгорело и осталась только пустота. – Сказала, что я инвалид. Состояние, мол, не соответствует условиям работы в госпитале. Что я не имею права здесь находиться. Моё место – в тылу. Подальше отсюда. Чтобы не мешался под ногами.
– Что?! – Соболев вскочил, опрокинув кружку с чаем, но даже не заметил этого. Холодная жидкость разлилась по столу, залила снимки, но он не обратил внимания. – Да она там совсем рехнулась?! Сначала Бушмарина за усы пыталась выгнать, а теперь за тебя взялась?!
Он с размаху ударил кулаком по столу – так, что подпрыгнула подставка с карандашами и покатилась на пол, рассыпая своё содержимое по линолеуму.
– Ну что она за дура за такая?! Что она себе позволяет?! Кто ей дал право?! Инвалид! Она сама-то кто?! Она сама хоть день простояла в операционной с протезом?! Она хоть раз лежала под обстрелом, уткнувшись лицом в грязь?! Нет! А туда же – судить, решать, комиссовать!
– Дима, тихо, тихо, – попытался успокоить его Глухарев, хотя внутри у него самого всё дрожало. – Успокойся. Люди услышат.
Но Соболев уже не слушал. Он метнулся к вешалке, сорвал с крючка тактическую куртку, начал застёгиваться, но не сразу получилось застегнуть молнию. Лицо его пылало, на лбу выступила испарина.
– Я к ней. Прямо сейчас, – он одёрнул куртку, пригладил волосы – скорее машинально, чем осознанно. – Посиди здесь, Миша. Я быстро.
– Дима, не надо. – Глухарев поднялся, схватил его за рукав. – Только хуже сделаешь. Она же упёртая. Ты сам говорил – как танк. Спорить с ней бесполезно.
– Хуже уже не будет! – бросил Дмитрий через плечо, вырывая рукав, и выскочил в коридор.
Шёл он быстро, почти бежал, хотя бегать при его вечной усталости и хроническом недосыпе было непросто. Санитар, кативший пустую каталку, едва успел отскочить в сторону, прижавшись спиной к стене. Медсестра у поста проводила его изумлённым взглядом – она никогда не видела всегда спокойного, даже порой флегматичного заведующего хирургией в таком состоянии. Соболев не замечал ничего вокруг. В голове его билась одна мысль, пульсировала, как набат: «Не отдам тебе Глухарёва! Не отдам, и точка!»
Он взлетел в административный корпус, прошагал по коридору, не отвечая на приветствия попавшихся навстречу, и остановился перед дверью, за которой находилась Рубцова. На секунду замешкался, переводя дыхание. Потом, трижды громко постучав, рванул дверь на себя.
Рубцова сидела за столом, изучая какие-то бумаги на компьютере. Увидев Соболева, не вздрогнула и не удивилась, лишь отпустила «мышку» и спокойно, словно ждала этого визита с минуты на минуту, кивнула ему на стул.
– Проходите, Дмитрий Михайлович, присаживайтесь. Я догадываюсь, по какому вы вопросу.
– Тогда вам должно быть известно, что я об этом думаю, – он не сел и остался стоять у двери, расправив плечи, сжав кулаки. Голос его звенел от едва сдерживаемого гнева. – Таисия Петровна, как вы могли? Как у вас рука поднялась? Михаил Глухарев – один из лучших хирургов в этом госпитале. Вы знаете его статистику? Ноль послеоперационных осложнений за последние полгода. Ноль! Даже у меня не всегда так бывает. Даже у вас, я уверен, тоже. А он – инвалид, как вы выразились. И при этом работает так, что дай бог каждому здоровому.
Рубцова слушала молча, не перебивая. Лицо её было бесстрастным, как у врача, сообщающего пациенту неутешительный диагноз.
– Он герой, – продолжал Соболев, и голос его начал срываться. – Вы знаете, что он был дважды ранен? Что он был ранен в бою! Вы знаете, что после второго ранения двое суток провёл в реанимации? Что мы его с коллегами буквально с того света вытащили? Что он, едва встав на ноги, снова пошёл в операционную? И вы хотите его комиссовать? Выгнать? Как провинившегося стажёра? Как бракованный инвентарь?
– Сядьте, майор, – холодно произнесла Рубцова.
– Не сяду!
– Сядьте! – повысила она голос, и в этом окрике было что-то такое, что Соболев, вопреки своей ярости, всё-таки опустился на стул. Но продолжал смотреть на неё с тем же выражением – смесью гнева и горького недоумения.
– А теперь слушайте, – продолжала Рубцова. Голос её снова стал ровным, почти спокойным. – Я понимаю ваши чувства. Вы защищаете своего подчинённого. Более того – своего друга. Это делает вам честь как человеку и как заведующему отделением. Но я – начальник госпиталя и смотрю на ситуацию иначе, как и обязана. Капитан Глухарев – инвалид. Это не моя прихоть и не ярлык, который на него повесила, а медицинский факт. У него ампутирована конечность. Недавно он перенёс тяжёлое проникающее ранение. Вы прекрасно знаете, какие последствия всё это оставляет. Спаечная болезнь. Риск рецидива. Ослабленный иммунитет. Истощённый организм. Он не просто дважды ранен, а дважды был на грани смерти. И каждый раз его возвращали с того света, тратя колоссальные ресурсы, рискуя, борясь за него. А теперь коллега Глухарёв здесь, недалеко от передовой. Куда в любой момент может прилететь, и он может получить третье ранение, которое, с его ослабленным организмом, почти наверняка станет последним. Вы этого хотите?
– Я хочу справедливости! – Соболев стукнул ладонью по столешнице. – Михаил – прекрасный хирург. Да, у него нет части ноги. Да, он перенёс две операции. Но работает превосходно! Я видел его в операционной, стоял рядом. У него руки не дрожат, глазомер как у снайпера, интуиция, как у старых профессоров, которые по пятьдесят лет в хирургии. А вы его – списать? В тыл? Вы понимаете, что это для него – приговор? Что он без работы с ума сойдёт? Будет сидеть и смотреть в потолок, пока здесь, на фронте, гибнут ребята, которых он мог бы спасти?
Рубцова медленно, тяжело, как всегда делала в минуты крайнего напряжения, поднялась и упёрлась руками об стол, нависла над Соболевым. В неярком свете настольной лампы лицо её казалось высеченным из серого камня – крупные черты, плотно сжатые губы. Она была похожа на памятник. На суровый, неумолимый монумент, который невозможно ни обойти, ни сдвинуть с места.
– Дмитрий Михайлович, – произнесла она, и голос её зазвучал глухо, сдерживаемо, словно она тратила огромные усилия на то, чтобы не сорваться на крик, – я всё понимаю и даже больше, чем вы думаете. Сама через всё это прошла. Теряла близких людей. Тех, кто был мне дороже собственной жизни. Видела, как умирают те, кого можно было спасти, – просто потому, что вовремя не нашлось человека, который сказал бы: «Остановись. Ты сделал достаточно. Уходи». Я не хочу увидеть Глухарева на своём операционном столе. Не желаю подписывать его свидетельство о смерти. Понимаете? Не хочу!
– А он хочет жить! – выкрикнул Соболев. – Жить – для него это значит работать. Приносить пользу. Спасать других. Вы отнимаете у него эту возможность, сам смысл существования. И ради чего? Какой-то абстрактной «безопасности»? Ради того, чтобы он сидел в тылу и медленно угасал от тоски по настоящему делу?
– Ради того, чтобы он вообще остался жив, – отрезала Рубцова. – Я не отнимаю у него жизнь, а сохраняю. Когда-нибудь – может быть, через год, может быть, через пять лет – он поймёт это. И, возможно, скажет мне спасибо. А пока я готова быть злодейкой и чтобы меня ненавидели. Мне не привыкать.
Соболев смотрел на неё, и внутри у него боролись два чувства: гнев – жгучий, почти нестерпимый – и странное, неожиданное понимание. Он видел: Рубцова не издевается и не мстит. Действительно верит в то, что говорит. Верит, что спасает Глухарева. И от этого было только горше.
– Таисия Петровна, – произнёс он тихо, и голос его дрогнул, – я прошу вас. Последний раз. Как офицер офицера. Как человек человека. Как врач врача. Отзовите рапорт. Дайте ему шанс. Он делами кровью заслужил своё право находиться здесь.
Рубцова выпрямилась. Лицо её на мгновение потеряло каменную твёрдость – мелькнуло что-то похожее на боль, на глубоко запрятанную печаль. Но только на мгновение.
– Не могу, – ответила она. – Рапорт уже ушёл в штаб. Я отправила его по закрытому каналу час назад. Даже если бы хотела – поздно.
Соболев закрыл глаза. На несколько секунд в кабинете стало очень тихо.
– Значит, вы сделали это сознательно, – произнёс он, не открывая глаз. – Вы догадывались, что приду и буду просить. И всё равно отправили, не дожидаясь и не советуясь, хотя это я – непосредственный начальник доктора Глухарёва. Но вы сделали так, чтобы отрезать все пути.