Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 43
Адвокат Факторович ехал к Бурану с тяжёлым сердцем.
Он не был трусом – по крайней мере, сам себя таковым не считал. За тридцать лет практики видел всякое: угрозы, подставы, попытки шантажа. Однажды ему даже подожгли машину – правда, по ошибке, перепутав с другим адвокатом, который вёл дело конкурентов. Но то, что Артём Аркадьевич испытывал сейчас, было не просто страхом. Им владело чувство полного, абсолютного бессилия человека, привыкшего решать проблемы и вдруг обнаружившего, что есть такие, которые ему не по зубам. А если точнее, то вообще могут его самого без зубов оставить. И не только.
Он сидел на заднем сиденье своего представительского лимузина – чёрного «Мерседеса» с тонированными стёклами, который обычно внушал уважение одним своим видом, – и перебирал в голове слова. Как сказать Бурану то, что следует? Как признаться в том, что он, известный в Санкт-Петербурге защитник, член коллегии адвокатов с двадцатипятилетним стажем, не может вытащить из СИЗО двух женщин?! Притом не каких-нибудь отпетых уголовниц, а пенсионерку и медсестру, у которых раньше не было ни одного привода в полицию.
Он представлял себе разговор раз десять. То начинал издалека – с общих рассуждений о сложности современного российского законодательства. То бил прямо в лоб – «Фёдор Максимович, я бессилен что-либо сделать, простите». То пытался переложить вину на следователя – твердолобую, недоговороспособную, одержимую манией величия. Но каждый раз спотыкался об одно и то же: Буран не любил оправданий. Ему требовался результат.
Его-то как раз и не было.
– Повинную голову меч не сечет, – пробормотал Факторович себе под нос, глядя в окно на проплывающие за стеклом сосны.
Водитель, молодой парень с аккуратно подстриженной головой, покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Он привык к странностям своего седока. Адвокаты все немножко с придурью – так считали водители. И Факторович, с его бормотанием и привычкой разговаривать сам с собой, не был исключением.
Машина свернула с шоссе на второстепенную дорогу, которая качеством укладки асфальта напоминала федеральную трассу. Сосны расступились, открывая вид на высокий кованый забор с камерами видеонаблюдения на каждом столбе. Охранник на КПП узнал машину, кивнул, поднял шлагбаум. «Мерседес» медленно вкатился на территорию особняка.
Факторович вышел из машины, одёрнул пиджак – дорогой, тёмно-синий, сшитый на заказ в Лондоне три года назад – и огляделся. Он много раз бывал здесь раньше, но, пожалуй, впервые прибыл с таким страхом. Буран принимал его всегда в кабинете – большое пафосное помещение, отделанное деревом, с массивным дубовым столом и картинами на стенах, которые Факторович подозревал в подлинности, но никогда не решался спросить. Правда, во время недавнего визита Буран изрядно подпортил обстановку, расстреляв потолок. Но Артем Аркадьевич был уверен: всё уже давно починили.
Сегодня его провели не в дом.
– Шеф ждёт вас в саду, – сказал охранник – здоровенный детина в чёрном костюме, с наушником в ухе. – Проходите.
Факторович кивнул и шагнул по дорожке, выложенной мраморными плитами. Сад изменился. В прошлый раз, когда он был здесь, деревья стояли голые, чёрные, протягивая к небу узловатые ветви, похожие на старые высохшие руки. Земля была мёрзлой, серой, кое-где ещё лежал грязный снег – остатки долгой, тяжёлой зимы. Воздух был холодным, колючим, и вдыхать его было неприятно. Теперь же сад дышал.
Стало гораздо теплее. Не по-летнему, конечно, но достаточно, чтобы почувствовать разницу. На ветвях деревьев, ещё совсем недавно мёртвых и пустых, набухли почки, а кое-где уже проклюнулись первые робкие листочки. Они были маленькими, ярко-зелёными, почти изумрудными – такими, какие бывают только в мае, когда природа только-только просыпается после долгого сна. Солнце освещало их, и они казались прозрачными, как бутылочное стекло.
Вся земля под деревьями была покрыта свежей травкой – невысокой, но яркой, сочной, пахнущей весной. Этот запах – молодой листвы, оттаявшей земли, первых цветов – ударил Факторовичу в голову, смешиваясь с ароматом дорогого одеколона, которым он побрызгался перед выездом. На секунду ему показалось, что всё не так страшно. Что он сейчас поговорит с Бураном, объяснит, тот поймёт, и всё будет хорошо.
Но иллюзия развеялась, когда он увидел самого авторитета. Тот шёл по аллее – медленно, по давней лагерной привычке заложив руки за спину. Он был в тёмно-сером костюме, без галстука, ворот рубашки расстёгнут. Лицо его показалось адвокату спокойным, даже расслабленным, но Факторович, знавший его несколько лет, умел читать эту маску. Она означала, что Буран всё уже знает. Или догадывается и готовится услышать самое худшее.
Артем Аркадьевич ускорил шаг, догнал его и пошёл рядом – чуть сзади, на полкорпуса, как того требовал неписаный протокол. Он был весь сжатый, будто пружина, которую стискивают всё сильнее и сильнее. Плечи его были приподняты, голова чуть наклонена вперёд, взгляд бегал по сторонам – по деревьям, по траве, по фигуре Бурана. Адвокат нервно тёр ладони – одну о другую, раз за разом. Этот жест выдавал его с головой. Вор в законе, конечно, заметил. Он вообще замечал всё.
– Фёдор Максимович, – начал Факторович, и голос его прозвучал тоньше, чем ему хотелось бы, – я должен вам кое-что сообщить. Дело обстоит сложнее, чем предполагалось изначально.
Хозяин особняка не ответил. Продолжал идти, глядя прямо перед собой. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Артем Аркадьевич воспринял молчание как знак продолжать.
– Я занимаюсь этим делом с тех пор, как вы меня подключили. Несколько раз встречался со следователем – с этой самой Яровой. Провёл с ней переговоры. Изучил материалы. Подключил свои связи в прокуратуре и в судейском корпусе. И должен вам сказать прямо – не могу вытащить Александру Максимовну. И Светлану Берёзку – тоже. Пока у меня ничего не получается. Ситуация зашла в тупик.
Буран продолжал идти молча. Только чуть наклонил голову вбок, как будто прислушивался к чему-то – может быть, к пению птиц, которое разносилось по саду. Юрист заговорил быстрее, торопясь выложить всё, что наболело, пока его не перебили:
– Система, Фёдор Максимович. Я имею в виду правоохранительную. Она работает против нас. Яровая – не просто следователь. Она одержима вами. Я это точно знаю, подтвердили надёжные источники. Она не оставит дела, пока либо не докажет вашу причастность к ограблению, либо не подведёт под это дело кого-то из ваших близких. Александра Максимовна для неё – это ведущая к вам ниточка, притом, учитывая ваши родственные узы, очень прочная. Алла Александровна надеется, что вы начнёте действовать, ошибаться, и тогда она сможет вас взять.
– А ты, значит, действовать не можешь? – спросил Буран. Голос его был ровным, даже сипловатым – обычно он говорил так, когда был не в духе.
– Не совсем так, Фёдор Максимович, – Факторович ещё сильнее сжался, почти согнулся пополам. – Я могу действовать в правовом поле. Писать жалобы, ходатайства, запросы. Я обжаловал арест, потребовал изменение меры пресечения, добиваюсь проведения независимых экспертиз. Но всё это – время, а оно теперь работает против нас. Яровая каждый день допрашивает новых свидетелей, ищет улики, расширяет свои поиски. Притом не торопится. Ей некуда спешить. Она сидит в своём кабинете и ждёт, пока вы начнёте нервничать и ошибаться.
– Я уже ошибся, – прогудел Буран низким голосом. – Когда тебя подключил к этому делу.
Факторович побледнел. Это было сказано не громко, не зло, даже не раздражённо – просто как констатация факта. Но от этого становилось только страшнее. Буран, когда кричал, был предсказуем. Когда же молчал или говорил тихо, становился смертельно опасен.
– Простите, но я… – сказал адвокат, и в голосе его прозвучали обиженные нотки, – сделал всё, что мог. Я…
– Сбруя от коня, – перебил Буран. Остановился и повернулся к Факторовичу. Тот тоже замер, как вкопанный, и опустил глаза в землю. – Ни черта ты не сделал, доктор. Приперся сюда, гадишь в уши и пытаешься убедить, что юридический импотент, так?
– Я приехал, чтобы сказать правду, – ответил Факторович, сглотнув. – Не хочу вас обманывать, Фёдор Максимович и кормить пустыми обещаниями, которые не смогу выполнить. Система – она…
– Система, – повторил Буран. В его тоне не было насмешки. Только усталость, которую он редко позволял себе показывать. – Система, доктор, это не метеорит, который упал с неба. Её создают и меняют люди. Если не можете изменить систему – занимайся людьми. Не получится обойти – продавливай. Не выходить продавить – найди тех, кто справится. Я нанял тебя. А ты оказался бесполезным.
Факторович чувствовал, как под лондонским пиджаком по спине течёт холодный пот. Он знал, что Буран – не первый, кто так с ним разговаривает. Но прежде имел дело с бизнесменами, чиновниками, олигархами. Они могли позволить себе резкие слова, но в конечном счёте всегда уважали его профессионализм. Буран был вором в законе, его уважение стоило дороже, но и гнев был гораздо опаснее.
– Фёдор Максимович, – начал юрист, подбирая слова, – вы, разумеется, правы. Я пока не справился и потому хочу вам предложить… может быть, стоит подключить к делу других людей? Не из моего круга, а из… другого. У вас есть возможности…
– Ты прав, есть, – снова перебил Буран и помолчал. Посмотрел на небо – чистое, голубое, с редкими облаками, похожими на пушистые комья ваты. Потом перевёл взгляд на деревья. На листочки, которые ещё вчера были в почках, а сегодня уже распустились, радуясь теплу и свету.
– Проваливай, доктор, – сказал наконец.
Факторович не сразу понял, что это означало. Он ждал угрозы и того, что Буран прикажет охране взять его под локти и вывести – или вышвырнуть – за ворота. Ждал, что его имя навсегда вычеркнут из списка тех, кому можно сюда приходить. Ждал худшего. Даже пули в затылок. Но Буран смотрел не на него, а на сад, и молчал.
– Фёдор Максимович, – осторожно спросил адвокат, – что мне делать дальше? Продолжать вести дело? Или вы больше не нуждаетесь в моих услугах?
– Работай.
Первым желанием Бурана, когда он услышал жалобное блеяние Факторовича, было совсем иное. Он хотел приказать охране, чтобы отвела Артёма Аркадьевича подальше – в ту часть сада, которую не видно ни с дороги, ни из дома – и пристрелила, как собаку. Ну, не бешеную. Не злую. А старую, тупую и насквозь бесполезную. Которую кормишь годами, платишь ей, доверяешь свои дела, а она приходит и говорит: «Я бессилен». Такую псину даже не жалко. Только досада – зачем вообще взял?
Но эти мысли пришлось отогнать.
Буран был не из тех, кто поддаётся эмоциям. Эмоции – прерогатива простых людей. Тех, кто может позволить себе ошибиться и заплатить за ошибку деньгами или нервами. Он, Буран, не имел такого права. Цена была слишком высока. И не только для него.
Факторович – не какой-нибудь заштатный юрист из подворотни. Он лицо известное в Санкт-Петербурге. У него связи в прокуратуре, в судах, в государственных учреждениях. Его имя упоминают в новостях, когда речь заходит о громких делах. И помимо самого Бурана, у юриста много других влиятельных клиентов. С некоторыми из них авторитет был знаком лично. С некоторыми вёл общие дела. С некоторыми собирался вести.
Ссориться сейчас с этими людьми было бы не с руки. Им не понравится, если их любимого адвоката найдут в лесу с пулей в затылке. А Бурану нужны были эти люди, их деньги, связи, возможности. Без них он был просто вором в законе. А с ними – чем-то большим. Поэтому подавил гнев. Проглотил, как горькое лекарство – с отвращением, но с пониманием необходимости.
– Проваливай, – добавил.
Факторович всё понял. Угрозы не было. Но она и не требовалась. Буран сказал «проваливай» таким тоном, что адвокат почувствовал: надо валить и как можно скорее, пока вор в законе не передумал.
– Если что-то изменится, – зачем-то сказал Факторович, пятясь назад, – я обязательно вам сообщу.
Буран не ответил.
Адвокат развернулся и быстрыми шагами – но не бегом, бежать было бы совсем недостойно – направился обратно к машине. Шажки его были короткими, мелкими, почти семенящими. Он едва не спотыкался. Его согнутая спина, приподнятые плечи, нервно трясущаяся голова – всё это делало похожим юриста на птицу, которую только что выпустили из клетки, и она пока не знает, куда лететь. Пиджак болтался на нём, как на вешалке. Галстук съехал набок. Туфли, начищенные до зеркального блеска, покрылись росой.
«Мерседес» ждал на парковке. Водитель уже открыл заднюю дверь, видя, что хозяин возвращается. Факторович нырнул внутрь, – просто упал на сиденье, как подкошенный.
– Поехали, – выдохнул он.
– Куда? – спросил водитель.
– Домой. В контору. К чёрту. Куда угодно. Только подальше отсюда.
Машина тронулась. Факторович откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и долго сидел так, чувствуя, как сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. Он жив. Его не убили. Даже почти не угрожали. Не оскорбили. Буран вёл себя совершенно корректно – насколько это слово вообще применимо к такому человеку в таких обстоятельствах. И от этого было почему-то ещё страшнее.
Буран тем временем остался один в саду. Он продолжал идти по аллее, засунув руки в карманы жилета. Шаги его были размеренными, тяжёлыми – ступал, словно хотел вмять в землю память о разговоре с адвокатом. Вокруг зелёным ковром расстилалась трава. Над головой шумели молодые листья. Птицы – Буран никогда не разбирался в их породах – заливались трелями, ничуть не смущаясь присутствием человека, который только что думал об убийстве. Солнце припекало по-майски, грело спину, плечи, затылок. Сад был красив и спокоен.
А в душе у Бурана было пусто и горько. Он думал о том, что освобождение сестры и той, Берёзки, оказалось намного сложнее, чем ему казалось в самом начале. Когда впервые услышал об аресте, не придал этому особого значения. Ну, задержали. Такое случается. На то есть адвокаты, чтобы вытаскивать. Он думал: прикажет Факторовичу заняться этим делом. Тот сообщит следователю, кто заинтересован в освобождении двух женщин, и всё решится само собой.
Как часто он ошибался? За свою жизнь – не раз. Но эта ошибка была особенной, потому что платить за неё приходилось не ему. Сестре. И ещё одной женщине, которую он почти не знал, но тоже оказалась втянутой в эту историю.
Буран остановился у старой берёзы – такой же белоствольной, как та, что росла во дворе его ленинградского детства. Той берёзы давно уже не было – на её месте теперь стоял многоэтажный дом с панорамными окнами. Но он помнил, как сестра водила его, совсем маленького, за руку по двору. Она была старше, сильнее, умнее. Заступалась, когда дворовые мальчишки пытались обидеть. Учила читать. Стала единственным светом в его тогда ещё не испорченной жизни.
А потом он ушёл во тьму, и она не последовала за ним. Не потому что не любила, просто осталась собой: чистой, честной, светлой. Выбрала свою дорогу, и он не имел права её осуждать. Но теперь, когда Саша попала в беду, он должен был её вытащить во что бы то ни стало. Потому что у него на всём белом свете два близких человека: она и Лариса. А ещё, когда дочь родит, появится третий, внук или внучка.
Буран понимал, с чем связана вся эта история. Не с ограблением банка, не с дурацкой случайностью, которая привела Светлану Берёзку в дом его сестры. Всё это было лишь поводом. Причиной была его персона. Он, Буран. Вор в законе. Фигура, которую правоохранительная система пыталась поймать уже много лет.
Следователь Яровая выяснила, кто стоит за арестованными. Может быть, через базы данных. Или через Чуму, но тот мамой клянётся, что про Бурана даже слова не говорил. На всякий случай, конечно, его устранили. Но что это изменило? Может быть, следователь проложила след через старые дела, в которых упоминался Буран. Может быть, через собственную интуицию, которая у таких, как она, иногда работает лучше любых компьютеров.
Она поняла: Онежская – это ключ, и теперь не успокоится. Будет рыть носом землю, перетряхивать каждое уголовное дело, допрашивать свидетелей, давить на них. Всё ради того, чтобы выйти на него, Бурана. Он знал таких. Одержимых. Фанатичных, как средневековые инквизиторы. Им не нужны доказательства. Им подавай победу. Чувство, что они сделали мир чище, поймав «главного злодея». Ради этого готовы на любую подлость. Могут сфабриковать улики, подкупить свидетелей и даже сломать любого, кто встанет на пути.
Но доказательств его причастности у неё не было. И не могло появиться. Буран был осторожен и не оставлял следов. Все его дела делались через третьих лиц, подставные фирмы и людей, которые не знали, на кого работают. Его имя никогда не фигурировало в документах. И никто – он это знал точно – не дал бы против него показаний.
Однако Яровая была готова на всё. И чем отчаяннее становилась её ситуация – чем яснее следачка понимала, что доказательств нет и не будет, тем более опаснее делалась. Отчаявшийся враг хуже расчётливого, – такой не думает о последствиях. Потому Бурану ничего не оставалось, как действовать на опережение.