Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 42
«Урал» тарахтел по разбитой дороге, переваливаясь с ухаба на ухаб, и каждый толчок отдавался в позвоночнике Бушмарина тупой, ноющей болью. Он сидел в кабине рядом с водителем – немолодым прапорщиком с обветренным лицом и вечной сигаретой в углу рта. В кабине пахло соляркой, табаком и сырой одеждой. Дождь, начавшийся ещё утром, молотил по крыше, стекал мутными ручьями по лобовому стеклу, и «дворники» едва справлялись с потоком. Прапорщик, не отрывая взгляда от дороги, вполголоса материл погоду, но Бушмарин его почти не слышал. Мысли его были далеко – в кабинете Стрельникова, где только что решилась его судьба.
Компромисс. Извиниться перед Рубцовой. Усы остаются. Приказ отменён. Всё вроде бы складывалось в его пользу, но внутри, где-то глубоко под диафрагмой, саднило неприятное, горьковатое чувство. Он не любил извиняться. Особенно перед теми, кто, по его мнению, сам был виноват в случившемся. Однако слово офицера, тем более данное старшему по званию, следовало держать. И так и поступит, даже если это будет стоить ему остатков гордости.
– Что, товарищ капитан, решили свой вопрос? – спросил прапорщик, выплюнув окурок в приоткрытое окно.
– Решил, – коротко ответил Бушмарин.
– И как?
– Нормально.
Прапорщик понял, что разговор не клеится, и замолчал. Гусар снова отвернулся к окну. За мутным стеклом проплывали серые поля, изрытые воронками, голые перелески, остовы разбитых строений и вражеской техники. Дорога была пуста – только однажды навстречу попался санитарный «КАМАЗ», шедший порожняком к линии боевого соприкосновения. Водители обменялись короткими гудками и разъехались, едва не задев друг друга на узкой дороге бортами.
Вскоре впереди показались знакомые ворота, затянутые маскировочной сетью. Часовой, сонно щурившийся на приближающийся транспорт, не узнал «Урал», но заметил Бушмарина в кабине и махнул рукой – проезжайте. Машина, рыкнув двигателем, вкатилась на территорию госпиталя и остановилась у хирургического корпуса.
Бушмарин поблагодарил водителя за то, что подвёз, спрыгнул на гравий, поправил одежду и направился ко входу. «Урал» тем временем, выплюнув сизое облако, развернулся и поехал дальше по своим делам.
До ординаторской Лавр Анатольевич дошёл быстрым шагом, не глядя по сторонам и коротко, кивков головы отвечая на приветствия встречных медработников. Ему срочно нужно было увидеть Соболева. Но ординаторской ему сказали, что завотделением у себя в кабинете. Бушмарин прошёл к нему, постучал.
– Войдите.
Дмитрий Михайлович сидел за столом, заваленным картами пациентов. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем и лежал надкушенный бутерброд. Увидев Бушмарина, он устало потёр переносицу.
– Лавр Анатольевич. Живой. Здравия желаю. Я уж думал грешным делом, вас там с потрохами съели, – и улыбнулся.
– Здравия желаю, господин майор. Руки коротки и зубы тоже у тех, кто попытается меня слопать и не подавиться, – иронично ответил Бушмарин, присаживаясь напротив. – Разговор вышел долгий. Если есть время, могу пересказать, чтобы вы, как мой непосредственный командир, были в курсе.
– Рассказывайте.
Бушмарин пересказал всё: от получения резолюции Рубцовой до непростой, но весьма поучительной беседы со Стрельниковым. Соболев слушал молча, вертя в пальцах ручку. Когда Лавр Анатольевич дошёл до того места, где генерал рассказал про бывшего начальника Рубцовой с пшеничными усами, Соболев крутить ручку и замер.
– Так вот оно что, – произнёс он тихо. – Вот, значит, откуда ноги растут. Кораблёв, говорите? Майор Кораблёв. Никогда о таком не слышал.
– Я тоже, – ответил Бушмарин. – Но это многое объясняет. Не оправдывает, заметьте, но объясняет.
Соболев поднялся, подошёл к окну. Снаружи всё так же моросил дождь, и двор госпиталя тонул в серой весенней хмари. Хотя и наступил в этих краях май, но природа всё никак не желала дарить солнце и ясную погоду. Всё откладывала зачем-то. Хотя «зелёнки», несмотря на дожди, с каждым днём становилось всё больше.
– Значит, Стрельников сказал, что Таисия Петровна вас уважает, как хорошего специалиста, – произнёс он задумчиво. – Это важно. Если он прав, а я считаю, так оно и есть, значит, всё, что Рубцова делала – вся эта история с усами, приказами, собраниями, – было не столько попыткой вас сломать, сколько испытанием. Она проверяла, стоите ли вы того уважения, которое она к вам испытывает.
– Странный способ проверять, – хмыкнул Бушмарин.
– Обычный, – возразил Соболев. – Для таких людей, как она. Знаете, Лавр Анатольевич, я за эти дни много думал о Рубцовой. Она неплохой командир. Только… душевно травмированный. Тем самым Кораблёвым, который когда-то, судя по всему, пытался её сломать. И она, чтобы не поддаться, сама стала такой – жёсткой, неуступчивой, закрытой. Боится проявлять слабость и доверять. Особенно мужчинам, которые её окружают с первого года службы. И далеко не все они, как вам прекрасно известно, обладают даром уважения к женщине и являются носителями внутреннего благородства, как… А вот не буду скромничать! Как мы с вами, капитан.
Бушмарин промолчал. Комплименты от руководства – вещь сомнительная.
– И вот появляетесь вы. Упрямый. С усами. С понятиями о чести. Вы для неё – и угроза, и напоминание о прошлом, а ещё, возможно, пример того, каким должен быть настоящий офицер, – продолжил Соболев. – Поставьте себя на её место. Она не знает, что с вами делать. Хочет сломать и одновременно уважает за то, что не поддаётесь. Такой вот сложный… казус!
– Слишком сложно для меня, Дмитрий Михайлович, – усмехнулся Бушмарин. – Я не психолог, а хирург и знаю одно: дал слово офицера, что извинюсь перед ней. Я это сделаю как можно скорее, а там будь что будет.
Соболев кивнул.
– Что ж, Лавр Анатольевич, думаю, это в такой ситуации единственное верное решение. Я, конечно, тоже не психолог. Но скажу: вы не проигрываете, а делаете шаг навстречу. Это разные вещи.
Бушмарин поднялся, привычно щелкнул каблуками берцев и вышел. Коридор встретил его привычным запахом дезинфекции и едва уловимым табачным дымом – где-то, несмотря на запреты, опять курили выздоравливающее. Он прошёл мимо перевязочной, процедурного кабинета, поста дежурной медсестры, которая, завидев его, поспешно сделала вид, что заполняет журнал. Покинул хирургический модуль и дошёл до административного. Там остановился у двери с табличкой «Начальник госпиталя м-р м. сл. Рубцова Т.П.».
Постучал.
– Войдите, – раздался знакомый низкий голос.
Рубцова сидела за столом, глядя в монитор. Подняла глаза на вошедшего и отложила клавиатуру в сторону. На лице её не было ни торжества, ни насмешки. Скорее – спокойное, выжидающее выражение.
– Здравия желаю, капитан Бушмарин, – произнесла она. – Вернулись, значит.
– Так точно, госпожа майор. Вернулся.
– Проходите, докладывайте.
Он прошёл к столу. Встал по стойке смирно, но без излишней напряжённости.
– Генерал Стрельников не удовлетворил мой рапорт, – доложил он. – И приказал… нет, прошу прощения за неточное слово. Он предложил мне принести вам свои извинения. Не за усы, – добавил быстро, заметив, как дёрнулся уголок её рта. – За то, что довёл ситуацию до абсурда и поставил вас в неловкое положение перед штабом, а также пытался оспорить ваш авторитет перед лицом нижних чинов.
Рубцова молчала. Смотрела на него всё тем же тяжёлым, немигающим взглядом, который Бушмарин уже научился выдерживать, не отводя глаз.
– Стрельников также сообщил мне, – продолжал Лавр Анатольевич, – что ваш приказ о внешнем виде в части, касающейся усов, будет пересмотрен. Корректно и без публичной огласки.
– Вот как, – произнесла Рубцова. Голос её был ровным, но в нём слышался какой-то новый оттенок – не злость, не ирония, а скорее задумчивость. – Значит, Стрельников решил всё за меня. Не спросив. Не посоветовавшись.
– Я так понял, что он действовал в рамках своих полномочий.
– В рамках, – она усмехнулась. – Он всегда действует в рамках. Только устанавливает их себе сам.
Она встала из-за стола. Подошла к окну. Встала, заложив руки за спину – так же, как любил стоять Соболев в минуты раздумий. Несколько секунд смотрела на дождь, на серое небо, на мокрые крыши госпитальных модулей.
– Знаете, капитан, – произнесла она наконец, не оборачиваясь, – когда я вчера отправила вас в штаб, была уверена, что вы не вернётесь. Думала: либо Стрельников переведёт вас, либо вы сами найдёте способ уйти. Но вы вернулись, и не просто, с извинениями. Этого я, честно признаться, не ожидала.
– Я дал слово, – ответил Бушмарин. – А слово офицера, как вы, вероятно, догадываетесь, для меня кое-что значит.
– Догадываюсь.
Она обернулась. Лицо её было по-прежнему суровым, но в глазах мелькнуло что-то, чего Бушмарин раньше не видел. Не тепло – до тепла этой женщине было далеко. Но что-то похожее на усталое, выстраданное одобрение.
– Хорошо, Лавр Анатольевич. Я принимаю ваши извинения. Считаю инцидент исчерпанным. Приказ действительно будет пересмотрен. Усы остаются при вас, – она помолчала. – Но имейте в виду: если вы ещё раз попытаетесь обойти меня через штаб, я этого не забуду. Никогда.
– Я не пытался обойти вас, Таисия Петровна. Действовал согласно установленному порядку: подал рапорт, вы его завизировали рапорт, я отправился дальше по инстанции. Никакого обхода не было.
Рубцова вгляделась в его лицо, проверяя, нет ли в этих словах скрытой насмешки. Но Бушмарин говорил искренне, и она это поняла.
– Ладно, – сказала Таисия Петровна и неожиданно, впервые за всё время их знакомства, чуть улыбнулась. Уголками губ, скупо, почти незаметно. – Будем считать, что на этом наша схватка окончена. По крайней мере, эта. Надеюсь, других не будет. А теперь к делам. Вы нужны в операционной, Лавр Анатольевич. Идите работать.
– Разрешите идти?
– Идите.
Бушмарин развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним мягко, без стука. В коридоре он перевёл дух. Разговор оказался легче, чем ожидал. Легче и… одновременно тяжелее. Потому что за эти несколько минут он, кажется, впервые увидел в Рубцовой не «гренадёршу», не начальницу-самодурку, а живого человека. Со своей болью на душе, которая порой прорывается в настоящее.
***
Весть о том, что конфликт между Бушмариным и Рубцовой улажен, разнеслась быстро. Врачи обсуждали в ординаторских, медсёстры шептались в процедурных и палатах, санитары мусолили новость на складе. К вечеру уже весь госпиталь знал: Гусар сохранил усы, Гренадёрша (с лёгкой руки Лавра Анатольевича, помимо его воли, за ней закрепилось это прозвище) пересмотрела приказ, и схватка между ними окончена.
Реакция была разной. Кто-то радовался за Гусара, кто-то разочарованно пожимал плечами – мол, шуму было много, а выхлоп нулевой. Сержант Свиридов, услышав новость, только хмыкнул и продолжил работу с документами, никак не комментируя. Жигунов же при встрече с Бушмариным в коридоре панибратски хлопнул его по плечу и сказал:
– Поздравляю, Лавр Анатольевич. Вы, кажется, единственный человек в этом госпитале, который сумел переспорить нашу Гренадёршу и остаться в живых и при должности.
– Я не спорил, – ответил Бушмарин, поправляя воротник. – Я просто отстаивал свою честь офицера.
– И правильно, – засмеялся Гардемарин. – Когда на твою честь покушается такая… хм… крупнокалиберная тётя, следует предпринять меры личной безопасности.
Вечером того же дня, когда схлынул поток раненых и операционные опустели, Бушмарин сидел в ординаторской один. Он только что закончил заполнять карты пациентов и теперь собирался поставить чайник, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. Дождь наконец прекратился, и сквозь разрывы туч проглянуло закатное небо – бледно-розовое, с зеленоватым отливом у горизонта.
Дверь открылась. На пороге стояла доктор Прошина. Она была в медицинском халате поверх камуфляжа – видимо, только что со смены. Волосы убраны, лицо усталое, но на губах – лёгкая улыбка. В руках она держала термос.
– Лавр Анатольевич, – сказала она, – я слышала, вы с Рубцовой заключили мировую. Можно к вам?
– Разумеется, Екатерина Владимировна, – Бушмарин поднялся и подвинул ей стул. – Присаживайтесь.
Она села, открутила крышку термоса, разлила по кружкам чай. Аромат поплыл по ординаторской – не казённая заварка, а настоящий, с травами, с чем-то ягодным. Бушмарин вдохнул и с удивлением посмотрел на неё.
– Откуда такое богатство?
– Мужу пришла посылка от коллег из клиники Земского. Есть там у них такой администратор – Фёдор Достоевский. Только не Михайлович, а Иванович. Заядлый дачник. Все это собрано его руками: чабрец, мята, сушёная малина. Дима предложил угостить вас. Сказал, что вам сегодня пришлось тяжелее обычного.
– Ваш муж, – произнёс Бушмарин, принимая кружку, – удивительный человек. За всё это время он был на моей стороне, хотя и не говорил этого прямо. Я ценю это.
– Он тоже вас ценит, – ответила Екатерина Владимировна. – И не только он. Знаете, Лавр Анатольевич, я ведь за эти дни многое передумала. О вас. О Таисии Петровне. О том, что здесь вообще происходит.
Она замолчала, словно подбирая слова. Гусар ждал.
– Когда я потеряла малыша, – продолжила она тихо, – думала, что мир кончился. Что больше ничего хорошего не будет. Но потом вернулась сюда, к Дмитрию. Стала работать и смотреть, как это делают другие. Как коллеги спорят, ругается и мирятся, смеются, грустят и при этом продолжают спасать людей. Это дало мне силы. Правда.
Бушмарин отставил кружку.
– Екатерина Владимировна, я не знал. Простите.
– Ничего, – она улыбнулась светло и чуть грустно. – Не для того рассказала, чтобы вы меня жалели. Просто хочу, чтобы поняли: то, что вы делаете здесь, – это важно. Не только для раненых. Для всех нас. Для тех, кто смотрит на вас и учится быть сильными. Вы – пример. И Таисия Петровна, кстати, тоже. Только другой.
– Пример чего? – спросил Бушмарин, не удержавшись.
– Того, как боль может сделать человека жёстким, но не сломать. Вы ведь знаете её историю? Про того майора, на Кавказе? Дмитрий рассказал мне.
– А он откуда узнал?!
Прошина загадочно подмигнула.
– Дима наводил справки. Интересовался, что за штучка такая наша Таисия Петровна. Так вот, Лавр Анатольевич, – Екатерина Владимировна посмотрела ему прямо в глаза, – я думаю, что ваша стычка с Рубцовой была не просто конфликтом из-за усов. Это встреча двух сильных людей, каждый из которых по-своему прав. И то, что вы оба нашли в себе силы пойти навстречу, – это хороший знак. Для всего госпиталя.
В ординаторской повисла тишина. За окном окончательно стемнело. Где-то вдалеке, в палате интенсивной терапии, негромко пискнул кардиомонитор. Госпиталь жил своей ночной, приглушённой жизнью.
– Знаете, Екатерина Владимировна, – произнёс Бушмарин наконец, – я ведь почти ушёл. Ещё утром был готов перевестись на передовую. Теперь сижу здесь, пью чай и думаю: правильно ли я поступил, что вернулся?
– А вы сами как считаете?
– Я считаю, – он провёл пальцем по усам, – что правильно. Потому что бегство – это не решение. Рад, что остался.
Екатерина Владимировна кивнула, поднялась, взяла термос.
– Я пойду. У Дмитрия завтра ранняя операция, а он опять не спит, сидит над картами. Пойду хоть чаем его напою. Спокойной ночи, Лавр Анатольевич.
– Спокойной ночи, Екатерина Владимировна.
Она вышла, прикрыв за собой дверь. Бушмарин остался один. Он допил чай, вымыл кружку, поставил её на сушилку. Потом подошёл к окну. За стеклом, в свете тусклых фонарей, виднелся двор госпиталя: мокрый гравий, припаркованные санитарные машины, часовой у ворот, зябко кутающийся в бушлат.
Гусар подумал о том, что завтра будет новый день. Новые раненые и операции. И ему больше не придётся тратить время на бессмысленную битву с собственным командиром. Это было хорошо. Правильно. Так, как должно быть. Он выключил свет в ординаторской и вышел в коридор. Ночная смена уже заступила: дежурная медсестра сидела на посту, в процедурной тихо гудел автоклав, из палаты доносился чей-то приглушённый кашель. Бушмарин прошёл мимо, вышел на крыльцо.
Ночной воздух был сырым и холодным. Пахло мокрой землёй и далёким дымом. Гусар поёжился и зашагал к жилому модулю. Ещё не зная о том, что совсем скоро ему предстоит снова столкнуться с Гренадёршей. Но теперь уже по другому поводу.