Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 41
Дверь за Ларисой захлопнулась с глухим стуком, от которого в кабинете на секунду установилась мертвая, звонкая тишина. Рощин стоял у окна, глядя, как девушка бежит через сад – не к дому, а прочь от него, к калитке, за которой начинался пожарный проезд, – тот самый, через который некоторое время назад Аркадий Михайлович привёл её, насмерть перепуганную, обратно после того, как устроил разборку в коттедже неподалёку. Горничная бежала, не оглядываясь, и даже на таком расстоянии он видел, как вздрагивают ее плечи.
«Истерика, – равнодушно подумал он. – Поплачет, успокоится. Завтра вернется и скажет да. Они всегда сначала обтыкиваются, как норовистые лошади, когда речь идет о деньгах. Гордость свою демонстрируют. Им кажется, что любовь дороже. А потом доходит, что любовью за квартиру и коммунальные услуги, и приобретение вещей и продуктов, и за бензин, и за ремонт машины, и за саму машину не заплатишь, и маму в больницу не положишь, ребенка в сад не устроишь. Потому никуда она не денется».
Он сел в кресло, откинулся на спинку, прикрыл глаза. Разговор вымотал его больше, чем ожидал. Не потому, что сомневался в своей правоте. Просто Лариса оказалась морально более устойчивой, чем казалось изначально. Она не сломалась сразу, не расплакалась, не стала униженно просить оставить её покое. Вместо этого горничная разозлилась, и вот как раз это было опасно. Переполненный агрессией человек непредсказуем и способен на иррациональные поступки. Особенно если этот человек – молодая женщина.
Но Рощин немного ошибся в сроках. Лариса пришла не на следующий день, а через. Ровно через сорок восемь часов после того разговора. Он услышал тихий стук в дверь кабинета, когда уже заканчивал свой ставший почти привычным рабочий день: общался с потенциальными клиентами по телефону по поводу продажи особняка, ощущая себя риэлтором.
– Войдите, – сказал он.
Лариса вошла бесшумно, как тень. Она выглядела иначе, чем два дня назад – не растерянной, не заплаканной. Глаза ее были сухими и ясными, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Она смотрела на Рощина спокойно, даже холодно, и в этом взгляде было что-то от решимости человека, который уже все для себя решил и пришел только ради того, чтобы расставить все точки на «i».
– Аркадий Михайлович, – сказала она тихо твердым голосом. – Я согласна на ваше предложение. Точнее, Марии Викторовны.
Рощин поднял глаза. На его лице появилось выражение удовлетворения – того самого, которое появляется у охотника, когда зверь наконец заходит в капкан.
– Вот и умница, – сказал он, откладывая бумаги. – Я знал, что ты примешь правильное решение. Ты еще поймешь, что это лучшее, что могло с тобой случиться. Новые деньги, новая жизнь, никаких проблем. Климент перебесится и тебя забудет. Все будут счастливы, – он говорил с покровительственной мягкостью, почти по-отечески, и в этой мягкости сквозило то самое превосходство, которое он ощущал по отношению к людям, которых считал проще и слабее себя.
Лариса слушала молча, а когда собеседник закончил, она шагнула вперед и пристально посмотрела Рощину в глаза.
– Мне не нужны, Аркадий Михайлович, – сказала она жестко, почти отрезая каждое слово, –ваши одобрения, похвалы и снисходительное «умница». Я пришла не для того, чтобы выслушивать ваши никчемные комплименты. Я пришла за деньгами, которые вы мне обещали. И еще, чтобы кое-что вам сказать, вы обязательно должны это услышать.
Рощин замер. Он не ожидал такого тона от этой тихой, застенчивой девушки, которая еще неделю назад краснела при одном взгляде на Климента и после того, как здесь побывал Руслан Пименов, пугалась каждого шороха в огромном пустом доме.
– Слушаю, – произнес он, пристально вглядываясь в ее лицо и пытаясь понять, о чём она собирается говорить.
– Вы правы, – продолжила Лариса. – Я долго думала эти два дня. Не спала почти ночью. И поняла, что вы были правы в одном – главном. Краскова никогда не согласится с выбором сына. Она будет давить на него, тянуть, угрожать, манипулировать. В конце концов добьется своего – мы всё равно расстанемся, несмотря на чувство. А если у нас появится ребенок, то я боюсь себе представить, на какие ухищрения пойдет Мария Викторовна, чтобы забрать его у меня. Только Клим за это время успеет намучиться, настрадаться, испортить с ней отношения, а потом еще и винить себя будет. Или даже меня. Я не хочу этого.
Она перевела дыхание. Рощин молчал, не перебивая.
– Ему и так пришлось слишком многое перенести в последнее время, – продолжила Лариса, и голос ее чуть дрогнул, но тут же окреп снова. – Бегство матери, авария, клиника, восстановление. Он потерял столько сил и здоровья. А я… не хочу быть для него еще одной потерей. Не хочу, чтобы страдал из-за меня, и видеть, как его мать по капле высасывает из него радость, используя меня как повод для очередного скандала. Поэтому я уезжаю. Исчезну из жизни Климента. И пусть он думает, что я предала его. Мужчины легче верят в плохое, чем в хорошее. Особенно когда им больно.
– Это разумно, – кивнул Рощин, пытаясь вернуть себе контроль над разговором. – Очень разумно. Я ценю…
– Я не нуждаюсь в вашей оценке, – снова оборвала его Лариса. – Не для вас это делаю. И не для его матери. Я поступаю так ради любимого человека. Чтобы жил дальше. Доучился, стал врачом, нашел себе равную. Высокородную, образованную, с деньгами. Такую, которую одобрит его мать. А я… буду где-то далеко. И, может быть, когда-нибудь он вспомнит обо мне без боли.
Она помолчала, переводя сбившееся дыхание.
– Деньги, – сказала наконец. – Сто тысяч евро. Вы обещали, – и протянула руку.
Рощин молча открыл ящик стола, достал пачку купюр – ту самую, которую показывал в прошлый раз – и положил на стол. Лариса взяла деньги, даже не пересчитав, сунула в карман и повернулась к двери.
– Лариса, – окликнул Аркадий Михайлович. – Ты сильная девушка. Я не ожидал.
Она обернулась на пороге. В глазах ее не было благодарности. Только холодная, ледяная усталость.
– Вы многого от меня не ожидали, Аркадий Михайлович. Но это не имеет значения. Завтра меня здесь не будет. Скажите Клименту… придумайте сами что-нибудь. Если хотите, можете наврать. Мол, я давно мечтала его бросить, а тут подвернулся удобный случай. Пусть ненавидит меня. Это легче, чем любить и терять.
Дверь за ней закрылась.
Рощин остался сидеть, глядя на пустой стул напротив. Он получил то, что хотел. Девушка уезжает. План работает. И все будет так, как задумала Мария Викторовна Краскова. Почему же тогда ему стало вдруг так паршиво? Словно совершил какую-то большую подлость по отношению к человеку, который совершенно этого не заслуживает. Оправдание для себя Аркадий Михайлович придумал быстро: автор подлости – не он, а Краскова.
И всё-таки, ощущая неприятный осадок после разговора, Рощин прошел на кухню, налил себе коньяка. Выпил залпом, не закусывая. Помогло слабо.
***
На следующее утро Лариса не вышла к завтраку. Ее комната на первом этаже оказалась пустой – заправленная кровать, пустой шкаф, никаких следов пребывания. Только на подоконнике осталась маленькая стеклянная баночка с засохшим полевым цветком. Рощин взял ее, повертел в руках и поставил обратно. Пусть лежит.
Климент проснулся поздно – около десяти. Он спустился в гостиную в растерянном состоянии, волосы не причесаны, футболка мятая. Глаза еще сонные, но в них уже начала зарождаться тревога.
– Аркадий Михайлович, – спросил он с порога, – вы Ларису не видели? Я ей звоню с утра. Несколько раз. Аппарат отключен. Пишу сообщения, но и в сети её тоже нет.
Рощин сидел в кресле с чашкой чая. Он ждал этого разговора – готовился к нему, продумывал каждую фразу. Но сейчас, глядя на растерянное лицо парня, почувствовал нечто, похожее на укол совести. Совсем слабый, быстрый – как комариный укус. Отмахнулся от него.
– Садись, Климент, – сказал он, указывая на соседнее кресло. – Нам нужно поговорить.
Красков не сел. Он стоял посреди комнаты, и его пальцы нервно сжимали край футболки.
– Где она? – повторил он. – Я хочу знать, где Лариса.
– Она уехала, – спокойно ответил Рощин, отставляя чашку. – И больше не вернется. Взяла деньги и уехала.
– Какие деньги? – голос Климента сел. – Откуда они взялись?
– Она получила их от меня, – сказал Рощин, глядя парню прямо в глаза. – Сто тысяч евро. За то, что Лариса навсегда исчезнет из твоей жизни. Я должен отдать ей должное, она выполняла свою работу хорошо. Выходила тебя, поставила на ноги, а потом, когда поняла, что больше ей здесь ловить нечего, взяла деньги и уехала. Честно. Без истерик и скандалов. Просто собрала вещи и ушла.
Климент страшно побледнел. Рощину даже в какой-то момент показалось, что парень сейчас упадет без сознания. Но нет, удержался. Сделал шаг вперед, потом еще один. Глаза его налились кровью.
– Вы врете, Аркадий Михайлович, – прошептал он. – Лариса не такая. Она не могла со мной так поступить, потому что любит!
– Любит? – Рощин усмехнулся, и эта усмешка была жестокой, расчетливой – именно такой, какой хотел ее сделать. – А как ты думаешь, Климент, что такое любовь? Чувства, ахи, охи, вздохи при луне? Нет, это сделка, Клим. Она вложила в тебя время, заботу, ласку – и получила выплату. Сто тысяч евро. Неплохая цена за несколько месяцев работы. Многие горничные столько за десять лет не получают.
– Откуда у вас эти деньги? – закричал Климент. – Откуда, я спрашиваю?!
Рощин медленно поднялся из кресла.
– Их дала твоя мать, – сказал он. – Она прислала их на выполнение моего задания. Представительские расходы, слышал о таком? Я решил, что лучше потратить их на то, чтобы убрать с твоей дороги помеху. Ты должен быть благодарен матери, Клим. Она всегда думает о твоем благе.
Студент издал звук, похожий на рык раненого зверя. Он бросился на Рощина с кулаками, слепой, яростный, ничего не соображающий от гнева. Но Аркадий Михайлович был готов. Он не зря провел несколько лет в секции самбо в молодости – приемы въелись в мышечную память намертво.
Он перехватил руку Климента, развернул его корпус, прижал к себе спиной и захватил шею в жесткий, почти удушающий замок. Парень задергался, пытаясь вырваться, но хватка была железной.
– Не дергайся, – тихо, почти ласково сказал Рощин ему в самое ухо. – Не дергайся, Климент, иначе будет только хуже. Я тебе что-нибудь сломаю. Ты и так еле ходишь, хочешь еще и руку загипсованную? Или ключицу? Я могу, не проверяй.
Климент замер. Дыхание его было тяжелым, рваным, на глазах выступили слезы – не от боли, от бессилия. Он стоял, обмякнув в захвате, как тряпичная кукла.
– Отпустите, – прошептал. – Пожалуйста, отпустите. Больше не буду. Я просто… хочу понять. Почему? Зачем она это сделала?
Рощин выждал несколько секунд, проверяя, не пытается ли парень обмануть его расслаблением. Потом разжал руки и отступил на шаг. Климент пошатнулся, схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. Он не поднимал глаз.
– Зачем она это сделала? – повторил он, глядя в пол.
– Она сделала это потому, что поняла правду, – сказал Рощин, поправляя пиджак. – Ту самую, которую ты не хочешь признавать. Она тебе не ровня. Не пара. Ты сын Марии Викторовны, человек с фамилией, с будущим, с деньгами. А она – горничная. Таких нанимают, чтобы мыли полы и подавали кофе. А женятся на других.
– Замолчите, – простонал Климент.
– Не замолчу, – жестко ответил Рощин. – Потому что кто-то должен тебе это сказать. Ты студент, у тебя учеба, практика, интернатура, ординатура. У тебя вся жизнь впереди. А у нее? Ни образования, ни профессии, ни перспектив. Ее максимум – выйти замуж за какого-нибудь водителя или слесаря, родить троих детей и жить в общаге. Что она будет делать в Израиле? Языка не знает, работы нет, твоя мать ее сожрет с потрохами за завтраком. И ты это понимаешь. Ты просто не хочешь этого признавать, потому что тебе нравилось, как она на тебя смотрит. Но это не любовь. Это иллюзия. И Лариса оказалась в жизненных вопросах умнее тебя – она поняла это первой и ушла.
Климент поднял голову. Лицо его было мокрым от слез, но в глазах горел огонь – не тот, что был в момент нападения, а другой, холодный, расчетливый. Он выпрямился, вытер лицо ладонью.
– Дайте мне телефон матери, – сказал он ровным, стальным голосом. – Я хочу ей позвонить. Скажу, что ненавижу ее. Что она разрушила мою жизнь и не имеет права так со мной поступать, как со своей вещью. И что она… чудовище!
Он задышал часто и тяжело, кулаки сжались. Рощин смотрел на него и видел – мальчик на грани. Сорвется – и тогда все усилия пойдут прахом. Он сделает назло, останется здесь, пропьет деньги, бросит учебу. Матери тогда придется прилететь самой, а это для нее огромный риск.
– Нет, – сказал Рощин спокойно. – Я не дам тебе номер.
– Что? – Климент вытаращил глаза.
– Ты слышал. Не дам. Потому что ни к чему это делать. Нельзя такие глупости совершать на эмоциях. Ты сейчас накричишь, наговоришь лишнего. А потом будешь жалеть. Ты должен уважать мать. Она тебя содержит и жизнь спасает – не фигурально, а буквально. Ты здесь, в этой стране, под следствием не ходишь только потому, что она заключила сделку с опасными людьми. А ты хочешь кричать на нее? Ты хочешь кусать руку, которая тебя кормит?
– Я сам себя прокормлю! – заорал Климент, и в этом крике было столько отчаяния, сколько не бывает у двадцатилетних парней. – Сам! Я работал в «Скорой помощи» и не нуждаюсь в ее деньгах и в ней самой. Да пошла она к чёрту!
– Ты нуждаешься, – тихо сказал Рощин. – Очень даже сильно. И ты это знаешь. Просто сейчас тебе больно, и ты хочешь сделать больно другим. Но это не выход. Лариса ушла. Она сделала свой выбор. Теперь твоя очередь – сделать свой. Ты можешь остаться здесь, бросить учебу, начать работать фельдшером за копейки, в то время как все вокруг будут шептаться о твоей маме-коррупционерше. А можешь взять билет, улететь в Израиль, доучиться на отличного врача и начать новую жизнь. Без тени прошлого. Чистую. Выбирай.
Климент стоял неподвижно. Грудь его ходила ходуном, но он уже не кричал, не плакал. Просто смотрел в одну точку на стене, и Рощин понимал – внутри парня происходит что-то важное, что-то, способное изменить его навсегда. Станет ли это изменение тем, которое нужно Марии Викторовне – пока неясно. Но выбор сделан. По крайней мере, первый шаг.
– Ненавижу, – прошептал Климент. Он развернулся и, хромая сильнее обычного, вышел из комнаты. Дверь за ним хлопнула так, что со стены упала картина. Зазвенело стекло.
Рощин вздохнул, подошел, поднял картину – безвкусный пейзаж с лебедями – и повесил обратно. Стекло разбилось. Ну и черт с ним. Он достал телефон, написал Марии Викторовне: «Девушка ушла. Климент в депрессии, но это пройдет. Работаем дальше. Дом продаю на следующей неделе». Ответ пришел через минуту: «Хорошо. Не спускай с моего сына глаз. Он сейчас слабый – могут быть глупости».
Рощин убрал телефон. «Глупости, – подумал он. – Слабый он сейчас, это да. Но глупостей не сделает. Потому что я не позволю».
Он прошел на кухню, налил себе коньяку, выпил. Сегодня новый день. Опять переговоры с потенциальными покупателями, уговоры и манипуляции. А Лариса… едет куда-нибудь подальше отсюда. Сто тысяч евро – хорошие деньги. Их хватит надолго, если не дурить.