Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 40
На следующее утро Рощин вышел на кухню раньше обычного. Лариса, как всегда, хлопотала у плиты, пахло свежими блинчиками и кофе. Увидев его, она улыбнулась – той открытой, доброй улыбкой, которая так не вязалась с циничным миром, в котором привык находиться Аркадий Михайлович, выполняя поручения разной степени сложности, в том числе не совсем законные (а порой и откровенно идущие вразрез с правопорядком, как это случилось в коттедже неподалёку, где он убил человека).
– Доброе утро, Аркадий Михайлович! Вам как обычно?
– Да, спасибо, Лариса, – Рощин сел за стол, наблюдая за ловкими движениями горничной. Эта девушка с момента знакомства была ему симпатична, но… нужно отрабатывать свои деньги, притом немалые. – Ты не уделишь мне несколько минут после завтрака?
Девушка на мгновение замерла, удивившись такому вопросу, но тут же взяла себя в руки.
– Конечно, Аркадий Михайлович. Что-то случилось?
– Ничего страшного. Просто хочу поговорить.
Она принесла ему кофе – черный, без сахара, как он любил – и тарелку с блинами. Сама села напротив, положила руки перед собой на стол и стала ждать.
Рощин отхлебнул кофе, поморщился – слишком горячий, к блинам не прикоснулся даже и сразу перешёл к делу:
– Лариса, ты хорошая девушка. Я это вижу. И работаешь ты прекрасно. Неслучайно Мария Викторовна, которая всегда отличалась особым вниманием к людям, с которыми ей придётся работать, выбрала именно тебя.
– Спасибо, – тихо сказала Лариса, смущённо опуская глаза.
– Но скажи мне, пожалуйста, как на духу. У тебя с Климом что-то есть?
Девушка покраснела. Сначала щеки, потом шея, потом даже уши. Она закусила губу и, помолчав, еле слышно произнесла:
– Мы… любим друг друга. Он очень хороший, Аркадий Михайлович. Добрый, внимательный, ласковый. Глаза у него… когда он смотрит, у меня сердце замирает.
– И как давно это у вас? – мягко спросил Рощин.
– Недавно… Почти две недели. Если хотите, я могу сказать точнее, мне только надо посчитать в календаре. Мы, женщины, всегда к таким вещам относимся трепетно.
– Это всё замечательно, Лариса. Любовь – прекрасное чувство и удивительное, особенно когда она взаимна. Мне остаётся только позавидовать вам обоим. Если бы не одно «но». Понимаешь, я ведь сюда приехал не только для того, чтобы продать дом. Передо мной была поставлена и другая, куда более важная задача – вернуть Климента матери. И поверь, я её выполню в любом случае. Вот скажи: ты готова ехать с ним? Бросить здесь всё: родителей, привычную жизнь? А самое главное – скорее всего, никогда больше не вернуться в Россию.
Лариса подняла на него глаза – в них стояли слезы.
– Он любит меня, – сказала она с такой верой, что Рощину стало почти неловко.
– Любит, – согласился он. – Я не спорю. Но любовь не решает вопросов, о которых я говорю. Где вы будете жить? На что? У него нет профессии, твоя, при всём уважении, приносит копейки. Я не знаю, сколько получают горничные в Букингемском дворце, но едва ли ты там окажешься когда-нибудь даже в качестве туристки. Предположим, в Израиле Климент сможет получить образование. Вероятно, он даже уговорит мать дать денег, чтобы ты тоже чему-то научилась, что востребовано там. Но чтобы чему-то научиться, требуется время. Я на днях переговорил с Марией Викторовной. Она категорически против того, чтобы ты сопровождала ее сына. Уж прости за прямоту, но ей нужен только Климент.
Рощин сделал паузу, давая ей время переварить услышанное. Лариса молчала, теребя пальцы. Он видел, как она борется с собой – между желанием защитить свое чувство и холодной правдой, которую он выкладывал перед ней, как хирург раскладывает инструменты перед операцией.
– Я не боюсь трудностей, – наконец выдавила она. – Если он меня любит, мы всё преодолеем.
– Преодолеете? – Рощин позволил себе легкую, почти отеческую усмешку. – Чем? Какими талантами? Ты умеешь готовить, убирать, стирать. Это прекрасно, но этого недостаточно для страны, где ты даже вывеску на аптеке не прочитаешь. Климент будет учиться – это годы. Годы, когда он будет приносить копейки. Ты пойдешь работать? Кем? Уборщицей? Официанткой? А если дети появятся? Ты вообще задумывалась об этом или только о том, какие у него глаза?
Лариса вздрогнула, как от пощечины. Слезы покатились по щекам, но она не отвернулась, не убежала. Сидела и смотрела на Рощина в упор, и в этом взгляде было что-то отчаянное, почти злое.
– А вы, Аркадий Михайлович, вы по любви жили? – спросила она вдруг. – Или всю жизнь только чужие судьбы перекраивали, как вам удобно?
Рощин замер. Вопрос попал в цель – в то самое место, куда он не позволял заглядывать никому. Он помолчал, подбирая слова, и ответил не сразу:
– Я не жил по любви, Лариса. Исключительно по расчету. И знаешь, что тебе скажу? Расчет никогда не предавал. Никогда не уходил к другой. Никогда не оставлял с пустыми руками. А любовь прекрасна, пока тепло. Когда приходят морозы, она трещит по швам. Я не хочу, чтобы такая хорошая, честная девушка, как ты, развалилась на куски.
Он отодвинул чашку, давая понять, что завтрак окончен. Лариса сидела неподвижно.
– А почему Мария Викторовна так ко мне относится? Она же меня совсем не знает.
– Ей не нужно знать. Она просто нуждается в своем сыне. и не хочет его ни с кем делить. К тому же, госпожа Краскова человек властный и привыкла управлять своим единственным наследником. Выбор будущей жены, я так полагаю, должен проходить при ее непосредственном участии, иного варианта она не допускает.
– Что же мне делать? – прошептала Лариса.
– Подумать, – ответил Рощин. – Не бросаться в омут с головой. Дать ему возможности уехать одному и доучиться. Себе – понять, чего ты на самом деле хочешь. Не от него, а от жизни. А если через год-два вы оба поймете, что это всерьез и надолго, – тогда и решите. Но не сейчас. Сейчас он раненый, слабый, ему нужна сиделка, а не женщина. Ты рискуешь стать не женой, а бесплатной медсестрой. И потом, ты уж извини снова за прямоту, мне кажется, у тебя не любовь, а жалость. Это, поверь, разные вещи
Лариса молча кивнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони.
– Можно я пойду? – спросила она. – У меня еще уборка на втором этаже.
– Иди, конечно, – кивнул Рощин. – И спасибо за завтрак. Блины очень вкусные.
– Вы же ни одного не попробовали.
– А мне не нужно, я и так вижу.
Она вышла быстрым шагом, почти бегом. А Рощин остался сидеть, глядя на остывающий кофе. Разговор не дал ему того удовлетворения, на которое он рассчитывал. Девушка не сдалась. Она просто ушла в глухую оборону. «Это плохо, – подумал Аркадий Михайлович. – Значит, придется переходить к более действенным методам».
***
Прошло два дня, в течение которых Рощин не заговаривал с Ларисой на личные темы. Он пил свой кофе, кивал, благодарил за завтрак, обед и ужин, но ни словом не обмолвился о Клименте. Девушка заметно нервничала – то роняла ложку, то подолгу смотрела в одну точку, пока убирала со стола. Сам Красков тоже изменился: стал молчалив, задумчив, почти не выходил из своей комнаты или подолгу сидел в саду на скамейке, глядя на весенние кроны. Но Лариса находила время, чтобы приносить ему чай, поправлять плед на плечах, и в эти короткие минуты Рощин видел, как они тянутся друг к другу – молча, осторожно, как будто между ними уже стояла невидимая стена.
На четвертый день Аркадий Михайлович решил, что пауза затянулась. Мария Викторовна писала сообщения в мессенджере каждый день, и тон ее становился все более резким. «Ты обещал мне результат, Аркадий. Я не за красивые глаза плачу тебе такие деньги». «Я работаю, Мария Викторовна, – отвечал он. – Не всё так просто. Вы же не хотите, чтобы Клиент озлобился и наотрез отказался лететь к вам». «Работай быстрее. Или я найду того, кто справится лучше».
Это был удар ниже пояса, и Рощин это понимал. Но сознавал и другое: на кону не только репутация, но и оставшаяся часть гонорара. А с такими деньгами он планировал закончить с этой жизнью – с чужими проблемами, романами и детьми, которых надо спасать от их же глупостей.
В пятницу вечером, когда Климент уехал в город на плановый осмотр к врачу, Рощин пригласил Ларису в малую гостиную. Это была комната на первом этаже, которую Мария Викторовна использовала для переговоров – строгая, дорогая, с журнальным столиком и кожаными креслами. Рощин чувствовал себя здесь, как рыба в воде, – настолько ему нравилась атмосфера. Лариса, напротив, явно ощущала себя неуютно – она стояла у порога, теребя угол фартука, и не решалась двинуться дальше.
– Проходи, присаживайся, – Рощин указал на кресло напротив.
Девушка села на самый край, будто готовясь в любую минуту вскочить и убежать.
– Аркадий Михайлович, если вы опять про меня и Климента…
– Я опять про вас с Климентом, – перебил он жестко, без той отеческой мягкости, что была в прошлый раз. – Прежде, чем начнешь говорить о любви, я хочу сделать тебе предложение, – с этими словами он сунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил и положил перед Ларисой на столик толстую пачку купюр. Горничная смотрела на деньги с недоумением, не понимая, к чему он клонит.
– Здесь сто тысяч евро, – сказал Рощин. – Это около восьми миллионов рублей. Достаточно, чтобы купить хорошую квартиру в новостройке. Площадью примерно полсотни квадратных метров. Никакой ипотеки, долгов и прочего. Чистая покупка. Можешь приобрести хоть завтра, а потом сдавать или… твоё дело, в общем. Но чтобы их получить, ты должна сделать одну простую вещь.
– Какую? – голос Ларисы сел.
– Ты скажешь Клименту, что уезжаешь. К родителям, к другому мужчине, в монастырь – не важно. Придумаешь любую историю, лишь бы он поверил, что между вами все кончено. И уйдешь. Из этого дома – сразу, сегодня или завтра, неважно. Деньги – твои. Сверху я добавлю тебе билет до любого города, какой захочешь. Хоть на самолет до Владивостока.
Лариса побелела. Сначала он подумал, что заплачет, но девушка сумела сдержаться. Она смотрела на деньги, и в ее глазах росло что-то, чего Рощин никак не ожидал – не страх, не обида, а настоящая, холодная, как ледяная вода, злость.
– Вы меня покупаете? – спросила она тихо. – Как вещь? Чтобы я ушла от человека, которого… – она запнулась, сглотнула, – так сильно люблю? И никакая это не жалость, а самое настоящее чувство! – бросила она с вызовом.
– Я тебя не покупаю, – спокойно ответил Рощин. – Даю тебе возможность сделать правильный выбор безболезненно для всех. Ты получишь деньги, начнешь новую жизнь. Климент уедет к матери, доучится, станет врачом. Будущее закрыто для всех, и никто не пострадает.
– Никто? – Лариса медленно поднялась с кресла. – А я, по-вашему, кто? Меня вы уже в расчет не берете? Я же девушка из провинции, горничная, меня можно купить за сто тысяч, да?
– Я не это имел в виду.
– Именно это! – голос ее дрогнул, но не сорвался. – Вы посмотрели на меня и решили: а, эта согласится. Ей же деньги нужны, она за копейки работает. Возьмет и уйдет, куда денется. Только вот вы ошиблись, Аркадий Михайлович. Я от Климента не уйду, и вы меня не купите!
Она встала и развернулась, чтобы уйти, но Рощин окликнул ее:
– Подожди, Лариса. Не горячись.
Он встал, обошел стол и перегородил путь. Лариса замерла, и впервые в ее глазах мелькнул страх.
– Я не торгуюсь, – сказал Рощин, и в голосе его больше не было той спокойной рассудительности. – Тебе сделано хорошее предложение. Ты его отвергла. Это твое право.
– Что вы делаете? – прошептала Лариса, пятясь к столу.
– Ничего. Пока ничего, – он отошел на шаг, давая ей воздух. – Но я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Этот дом продается. Не завтра, так через месяц. Климент уедет в любом случае – с тобой или без тебя. Если ты поедешь с ним, ты станешь обузой. Его мать, Мария Викторовна, не примет тебя. Я знаю эту женщину – она не из тех, кто делит сына с горничной. У нее найдутся способы избавиться от тебя. Легальные и не очень.
Лариса смотрела на него, и губы ее задрожали.
– Вы мне угрожаете?
– Я тебя предупреждаю, – поправил Рощин. – Угрозы – это другое. Угрозы – это когда говорят: сделай то, или с тобой случится то и то. Я такого не озвучивал. Я сказал: если ты не сделаешь так, как нужно, жизнь сама расставит всё по местам, и результат тебе не понравится. Поверь моему опыту.
Лариса молчала, прижавшись спиной к книжному шкафу. Рощин подошел к столику, взял пачку денег и сунул обратно в карман.
– У тебя есть три дня, чтобы передумать, – сказал он, не глядя на горничную. – Тогда предложение еще в силе. Через три дня – нет. Ты останешься с разбитым сердцем и без работы. Потому что, Лариса, не стану скрывать: после этого разговора я не смогу оставить тебя в этом доме. Ты станешь для меня помехой, а их я просто убираю.