– Верни кольцо, оно бабушкино, – потребовала золовка. – Ты в нашей семье человек случайный.
Я как раз накладывала салат свекрови в тарелку. Рука замерла над оливье. За столом сидели восемь человек – родня Андрея, его двоюродные, тётка из Подольска. Все услышали. Все повернулись.
Семь лет в этой семье. Семь лет я слышу от Ларисы эту фразу. «Случайный человек». Когда говорю свекрови «мама» – она кривится. Когда зову на праздник – вздыхает: «опять у вашей». Когда наряжаю дочку – «не лезь, мы сами знаем, как Машу одеть, она наша».
Андрей сделал вид, что не услышал. Он всегда так делает. Подцепил вилкой кусок селёдки, положил в рот. Прожевал. Свекровь Тамара Ивановна смотрела в тарелку.
– Лариса, ты чего? – подала голос двоюродная Вера. – Какое кольцо?
– Бабушкино. Мамино. – Лариса показала на мою руку. – Изумруд в платине. Это семейная вещь. Мама её подарила, не подумав. По доброте.
Я опустила ложку для салата. Положила на скатерть. Скатерть была белая – я её гладила два часа утром, потому что свекровь любит «чтобы как в ресторане». Утюг плевался паром, я обожгла запястье, до сих пор красный след.
– Тамара Ивановна, – сказала я тихо. – Вы ведь сами надели мне это кольцо. На свадьбе. Помните?
Свекровь не подняла глаз.
– Помню, – ответила она в тарелку.
– А почему молчите?
Молчит. Уже семь лет молчит, когда Лариса говорит за неё. Я смотрела на её седой пробор, на оплывшие плечи, и мне на секунду стало её жалко. Старая. Одна. Дочь развелась, переехала к ней. Командует. А свекровь – кивает.
– Оля, не начинай, – подал голос Андрей. – Праздник же.
Праздник. Шестидесятипятилетие свекрови. Я готовила девять часов. С шести утра. Заливное – сама, потому что Тамара Ивановна не ест магазинное. Утка с яблоками – четыре часа в духовке. Три салата. Я даже икру купила – банка три тысячи восемьсот, потому что «у мамы должна быть красная». Андрей сказал «дорого». Я сказала «один раз в году».
– Праздник, да, – кивнула Лариса. – Поэтому и говорю при всех. Чтобы не делать тайны. Кольцо должно остаться в семье. Мама его передаст моей Полине, когда вырастет. Это правильно.
Полина – её дочка, тринадцать лет. От бывшего мужа.
– А моя Маша? – спросила я.
– Маша – не наша кровь, – улыбнулась Лариса. – Прости, дорогая, но это правда. Она ваша с Андреем. А кольцо – родовое. По женской линии. По нашей.
Я посмотрела на мужа. Он жевал.
– Андрей.
– Что Андрей? – он наконец поднял глаза. – Оль, ну сестра права. По справедливости. Кольцо реально мамино. Мама подарила – мама может и попросить обратно.
Я снова опустила взгляд на скатерть. Белая, выглаженная. Между приборами – ровные восемь сантиметров, я мерила. Бокалы в одну линию. Свечи. Цветы из «Азбуки» – две тысячи букет.
Семь лет.
Семь лет я в этой кухне. В этой посуде. В этой скатерти. Семь лет я приезжаю по субботам, привожу творог из фермерского, потому что Тамара Ивановна «магазинный не переваривает». Семь лет я каждый июнь увожу её на дачу, перекапываю клумбы, потому что «у меня спина». Семь лет вожу Машу к бабушке, хотя бабушка зовёт её «эта девочка».
И каждый раз. Каждый раз Лариса сидит и смотрит. И говорит про «случайного человека».
Я встала.
– Сидите. Я на кухню.
***
На кухне я открыла кран. Холодная вода ударила по ладоням. Я подставила запястье, где был ожог. Стало легче. Я смотрела, как вода уходит в слив, и считала. Раз. Два. Три. Четыре. До десяти. До двадцати.
В дверь заглянул Андрей.
– Ну ты чего? Иди за стол.
– Сейчас.
– Оль. Сестра погорячилась. Извинись, и забыли.
Я повернула голову. Медленно.
– Кто перед кем извинится?
– Ну ты – перед ней. Ты же ушла из-за стола в её присутствии. Это неуважение.
Я смотрела на мужа. На его лицо, которое я знаю семь лет. На родинку под левым ухом. На щетину, которую он не сбрил утром, потому что «на даче нормально».
– Андрей. Твоя сестра при восьми свидетелях сказала, что я случайный человек и потребовала у меня кольцо. А неуважение – это я.
– Ну она же не со зла, – он развёл руками. – У неё характер такой. Все знают.
– Все знают – значит, можно?
– Оль, не утрируй.
Я закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было свекровин любимое – вафельное, она такие сама стирает с хозяйственным мылом.
– Иди к гостям, – сказала я. – Я выйду через пять минут.
Он постоял, посмотрел. Ушёл.
Я открыла шкафчик. Достала бутылку коньяка – Андрей привёз свекрови, она любит «по чуть-чуть для давления». Налила в маленькую рюмку. Выпила залпом. Обожгло горло.
И я вернулась к столу.
Сидела. Улыбалась. Подавала. Слушала, как Лариса рассказывает, что новая её работа «не пыльная, но платят, как за уборщицу». Как тётка из Подольска жалуется на колено. Как свекровь молчит и подкладывает Ларисе селёдку.
Кольцо я не сняла.
Маша спала в маленькой комнате – ей было скучно, она ушла рисовать и заснула. Я зашла. Прикрыла её пледом. Прядь упала ей на щёку. Я убрала за ухо.
«Не наша кровь».
Я постояла над дочерью. Шесть лет. Карие глаза от Андрея. Брови мои. Ямочка на левой щеке – тоже моя, мамина.
Не наша.
Я вышла, закрыла дверь.
***
В машине, по дороге домой, Андрей молчал. Маша на заднем сиденье спала в кресле. Машина шла по тёмной трассе, фонари мелькали по лобовому.
– Ты обиделась? – спросил он наконец.
– Нет. Я думаю.
– О чём?
– О том, что семь лет с твоей сестрой – это очень много.
Он вздохнул.
– Оль, я тебя прошу. Не начинай войну. Маме шестьдесят пять. Здоровье. Давление. Лариса там одна с ней живёт, ей тоже тяжело. Если ты сейчас на принцип пойдёшь – маме хуже будет.
Маме. Маме. Всегда маме.
– А если я не пойду на принцип – мне хуже будет, – сказала я. – Это считается?
Он не ответил.
Дома я уложила Машу. Постояла у окна. На безымянном пальце поблёскивал изумруд. Тонкий ободок, мелкий камень, по бокам – два бриллиантика, как капельки. Тамара Ивановна сама надела мне его на свадьбу. Сама. Сказала: «Носи, доча, теперь ты наша». Я плакала.
Я тогда поверила.
***
Прошла неделя.
Лариса позвонила в среду. Я не сняла бы, но Маша играла на ковре, а телефон вибрировал на столе, и она тянула ручки.
– Алло.
– Оль, привет, – голос ласковый, чуть удивлённый, как будто ничего не было. – Слушай, мы с Полиной на майские думали к вам на дачу.
Дачу мы с Андреем покупали четыре года. Копили. Платили ипотеку. Двести тысяч первый взнос – мои, из заначки с фриланса. Тысяча двести квадратов в Подмосковье, маленький дом, баня, яблони. Я сама красила забор – два дня, в три слоя, синий.
– На дачу к нам? – переспросила я.
– Ну да. Дай ключи. Мы заедем числа второго, поживём до десятого. Полина воздухом подышит.
Я молчала.
– Алло, Оль? Ты слышишь?
– Слышу. Лариса, дача – наша с Андреем.
– Ну так и я к Андрею. Это семейное.
«Семейное». Опять.
– Лариса, ты на прошлой неделе сказала, что я случайный человек. Я тебе ключи дам, а ты будешь там жить десять дней. Без меня.
– Так ты приезжай. Я что, против?
– Я против.
Пауза. И знакомое:
– Я с Андреем поговорю.
Она поговорила. Андрей пришёл вечером усталый, сел на кухне, налил чая.
– Оль. Дай ты Ларисе ключи. Чего тебе жалко?
– Мне не жалко. Мне противно. Она при гостях обозвала меня случайной. А теперь хочет в мой дом.
– В наш дом.
– В наш с тобой. Не с ней.
– Ну она моя сестра, Оль.
– А я твоя жена. Семь лет уже. Это считается за родню или ещё нет?
Он закатил глаза. Я этот жест ненавижу.
На следующий день я поехала на дачу. Одна. Заехала в магазин, купила новый замок. Английский, на сорок миллионов комбинаций. Положила в багажник.
Приехала, вкрутила сама. Полтора часа возилась. Палец прищемила, посинел ноготь, до сих пор сходит. Старый замок выбросила в мусорный бак.
Сделала три ключа. Один – себе. Второй – Андрею. Третий повесила в шкафу.
Вечером пришёл Андрей.
– Что-то ты долго на даче была.
– Замок меняла.
– Зачем?
– Старый разболтался.
Он посмотрел на меня. Я смотрела в ответ. Он первый отвёл глаза.
– Дашь ключ Ларисе?
– Нет.
– Оль.
– Нет, Андрей. У нас в семье трое: ты, я, Маша. Три ключа я сделала. Третий – запасной. Ларисе – нет.
Он помолчал.
– Она будет звонить маме.
– Пусть звонит.
***
Лариса позвонила свекрови в тот же вечер. Тамара Ивановна позвонила мне.
– Олечка, – голос мёдом. – Ты что же, Ларисе на дачу не пускаешь? Она с девочкой. Ребёнку воздух нужен.
– Полине тринадцать лет, Тамара Ивановна. И у неё есть отец с дачей в Истре. Пусть туда едет.
– Ну ты же знаешь, у Ларисы с бывшим сложно.
– У всех с бывшими сложно. У меня дача не санаторий.
Молчание в трубке. И:
– Андрей знает?
– Знает.
– И что говорит?
– Спросите у него.
Свекровь повесила трубку. Не попрощалась.
Через пять минут перезвонила Лариса. Я не сняла.
Андрей вернулся с работы, посмотрел на меня тяжело.
– Мама плакала.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Сказала, ты их ни во что не ставишь.
Я налила себе чай. Спокойно. Села напротив.
– Андрей. Твоя мама плакала, потому что я не дала твоей сестре ключи от моей дачи, чтобы она там десять дней пожила бесплатно. Ты это сейчас вслух произнёс и сам себя послушал?
Он молчал.
– Я уже семь лет это слушаю, – сказала я. – Семь. Каждое лето она у нас на даче. Каждый Новый год – у твоей мамы, и я везу подарки на всех, включая Полину. Каждый день рождения свекрови – девять часов у плиты. На юбилей твоей мамы я в ремонт её квартиры вложила сто восемьдесят тысяч своих. Своих, Андрей. Не наших общих. Из моих фрилансов. Потому что ты сказал «у меня сейчас тяжело с деньгами», а Лариса сказала «я же тут с мамой живу, мне не до ремонта». А я – «случайный человек». Логично?
– Ты сейчас счёт выставляешь?
– Я перечисляю.
– Это мелочно.
– Это правда.
Он встал, ушёл в комнату. Хлопнула дверь.
Я допила чай.
Маша вышла из своей комнаты в пижаме, с зайцем под мышкой.
– Мам, вы ругаетесь?
– Нет, солнышко. Разговариваем громко.
Она кивнула, как взрослая, и пошла обратно.
***
Прошло три недели.
Лариса меня в эти недели не беспокоила. Я выдохнула. Свекровь звонила Андрею – по-деловому, коротко, без «олечки». Меня к телефону не звала.
Я думала – переждёт. Утихнет.
В пятницу позвонила свекровь.
– Олечка, у меня в субботу маленькое чаепитие. Подруги придут. Ты бы заехала, помогла. Я уже не та, что раньше.
Я подумала. И сказала: «заеду».
Зачем согласилась – не знаю. По привычке, наверное. Семь лет приучают.
В субботу приехала в одиннадцать. Тамара Ивановна открыла – в халате, причёска не уложена. На кухне стояла Лариса. В переднике. С довольным лицом.
– Привет, Олечка, – пропела она. – Помоги нам с пирогом. Я не справляюсь.
Я молча сняла куртку. Помыла руки. Стала раскатывать тесто.
В час пришли подруги свекрови. Пять женщин, все за шестьдесят. Я знала троих по прошлым посиделкам.
Накрыли стол. Чай, пирог, мои блины. Я налила, разнесла, села с краю.
И тут Лариса говорит – громко, через стол:
– Девочки, а вы знаете, что Ольга нам с Полиной на майские дачу не дала?
Подруги повернулись.
– Да ну?
– Представьте. Полинка просила. Маме обещала. А Ольга – нет. Сказала, она – чужой человек у меня в доме.
Я отложила ложку.
– Лариса, я этого не говорила.
– Говорила-говорила. Ну, не такими словами. Но смысл был.
Свекровь молча наливала чай. Не поднимала глаз.
– А кольцо! – продолжала Лариса. – Девочки, представьте. Бабушкино, наше, родовое – а она носит и снимать не хочет. Мама ей по доброте отдала, на радостях свадьбы, а она присвоила. Уже семь лет.
Одна из подруг свекрови, Нина Петровна, ахнула:
– Тамара, как же так?
Свекровь пожала плечами. Промямлила:
– Ну, я ей подарила… но это семейная вещь, конечно…
Я смотрела на свою руку. На кольцо. На свекровь, которая мне его надела семь лет назад на палец.
И я почувствовала, как у меня горит лицо. И как сжимается челюсть. И как руки – вот они, на столе, на белой скатерти, которую я сама гладила утром, – становятся холодными.
Это четвёртый раз за вечер. Я считала. Лариса четыре раза сказала «случайный человек», «не наша», «у неё», «присвоила».
Четыре раза за два часа.
Я встала.
Сняла кольцо. Медленно, через сустав. Семь лет не снимала – оно сидело плотно. Палец остался белый, с глубоким следом.
Положила кольцо на стол. Рядом с чашкой свекрови.
– Тамара Ивановна. Забирайте.
Тишина.
Подруги замерли с чашками.
– Ой, Олечка, ну зачем… – начала свекровь.
– Затем, – сказала я спокойно. – Ваша дочь права. Я в этой семье случайный человек. Семь лет случайный. А раз случайный – мне ваше родовое ни к чему. Забирайте.
Я взяла сумочку. Открыла. Достала сложенный лист – я его носила с собой третью неделю, после того как Лариса позвонила про дачу. Распечатка из банка. Все переводы за ремонт квартиры свекрови, восемнадцать месяцев назад. Плитка, ванна, кухня. Сто восемьдесят две тысячи четыреста рублей.
Положила рядом с кольцом.
– А это, Тамара Ивановна, мой счёт. За ремонт вашей кухни и ванной. Раз я не родня – значит, должница вы. Можно частями. Можно сразу. Как удобно.
Лариса вскочила. Бахнула ладонью по столу. Чашки звякнули.
– Ты что себе позволяешь?!
Я повернулась к ней. Спокойно.
– Лариса. У тебя на правой руке мамино кольцо с рубином. Я его вижу с самой свадьбы. Тоже бабушкино, насколько помню. Ты его носишь. Никто не требует обратно. Странно, да?
Она посмотрела на свою руку. Открыла рот. Закрыла.
Я обернулась к гостям свекрови.
– Извините, девочки. Я пойду. Приятного чаепития.
И вышла.
***
В лифте меня трясло. Не от страха – от выброса. Семь лет копилось. Семь лет я улыбалась, наливала, гладила скатерть, ездила за творогом, копала клумбы, считала, чтобы у свекрови на столе было «как в ресторане». Семь лет.
Лифт ехал девять этажей. Я смотрела на свою левую руку. Палец белый, с углублением. Голый.
Странно. Я думала – будет жалко. Не было.
Внизу села в машину. Включила музыку. Что-то старое, Земфира. Поехала домой.
Маша была у бабушки моей, у мамы. Я заехала, забрала. Дома сделала макароны с сыром, посмотрела с дочкой мультик. Андрей был на работе – он по субботам до восьми.
В семь вечера зазвонил телефон. Андрей.
– Оля. Ты что натворила?
– Привет.
– Что натворила, я спрашиваю?
– Я отдала твоей маме кольцо. И счёт за ремонт. Как она пожелала.
– Ты с ума сошла. Мама в слезах. Лариса орёт. Соседка позвонила, спрашивает, что у нас за скандал.
– Андрей, я кладу трубку. Я с Машей мультик смотрю.
– Оля!
Я положила трубку.
Маша посмотрела на меня снизу.
– Мама, ты сердишься?
– Нет, котёнок. Я уставшая. Давай ещё одну серию?
Мы посмотрели ещё одну. Про Лунтика. Маша смеялась.
***
Андрей приехал в десять. Я уже уложила Машу.
Он сел на кухне. Молча. Я налила ему чай. Поставила перед ним.
– Оля, ты понимаешь, что сделала?
– Понимаю.
– Мама плачет.
– Угу.
– Лариса завтра приедет к нам. С мамой. Требовать кольцо обратно. И объяснений.
– Кольцо я отдала. У твоей мамы оно. Объяснений – могу повторить, если плохо услышали.
– Оль, ну хватит, а? – он закрыл лицо руками. – Ну что ты делаешь, а? Зачем?
Я села напротив. Положила свою голую руку на стол. Палец всё ещё с углублением.
– Андрей. Послушай меня один раз. Без «мама, сестра, родня». Один раз. Просто меня.
Он опустил руки. Посмотрел.
– Семь лет, – сказала я. – Семь. Я пришла в твою семью с открытым сердцем. Твою маму я звала мамой. Твою сестру – Лоркой, как ты просил. Я возила творог. Я копала клумбы. Я готовила. Я платила. Я молчала, когда Лариса меня унижала. Я улыбалась, когда твоя мама поддакивала. Семь лет, Андрей. И ни разу. Ни разу, слышишь, – ни ты, ни мама, ни сестра – не сказали мне «ты наша». Один раз свекровь сказала, на свадьбе, когда кольцо надевала. И всё. Больше – ни разу.
Он молчал.
– Я устала, Андрей. Я больше не хочу быть случайной. Если случайная – пусть кольцо у мамы. И ремонт пусть оплатит. Логично?
Он молчал долго. Потом сказал тихо:
– Они завтра приедут. С утра.
– Пусть приезжают.
– Оль, прошу. По-человечески. Маме шестьдесят пять.
– А мне тридцать восемь. И я твоя жена. Кого ты выбираешь?
Он не ответил.
Поднялся. Ушёл спать в гостиную. На диван.
***
Они приехали в одиннадцать утра. В воскресенье. Без звонка.
Я открыла дверь. На пороге – свекровь и Лариса. Свекровь – с заплаканными глазами. Лариса – с каменным лицом.
Маша стояла рядом со мной. В пижаме, с зайцем.
– Олечка, – свекровь сразу начала плакать. – Что же ты творишь, доча. Я тебя как родную…
– Тамара Ивановна, – сказала я. – Проходите. Маша, иди в комнату, поиграй.
– Я хочу с вами.
– Маша. В комнату. Сейчас.
Она ушла. Дверь её комнаты закрылась.
Свекровь и Лариса прошли на кухню. Андрей вышел из гостиной – помятый, в трениках. Сел молча.
Лариса сразу взяла слово.
– Так. Объяснимся. Ольга. Ты вчера устроила цирк перед маминым подругами. Опозорила маму. Унизила меня. Теперь будь добра – верни кольцо. И забери эту бумажку идиотскую. Деньги тебе никто не вернёт, потому что ты сама их предлагала, как помощь семье. А семья, как ты понимаешь, это не сделка.
Я смотрела на неё. На её сжатые губы. На рубиновое кольцо на правой руке.
– Лариса. Кольцо у мамы. Я его вчера отдала. При свидетелях.
– Мама его забыла на столе. Подобрала Нина Петровна и потом отдала. Сейчас оно у мамы в сумке. Возьми.
Свекровь дрожащими руками открыла сумку. Достала кольцо. Положила на кухонный стол.
– Олечка, надень. Я не хотела…
Я посмотрела на кольцо. На белый круг тарелки, на котором оно лежало. На свою голую руку.
– Не надену.
Свекровь заплакала громче.
– Олечка, я ж тебя обидела…
– Нет, Тамара Ивановна. Вы меня не обидели. Вы меня семь лет молча выдавали Ларисе на расправу. Вы знали. Каждый раз – знали. И каждый раз – молчали. Как вчера.
– Не смей с мамой так! – вскинулась Лариса.
– А ты – помолчи, – сказала я. – Ты в моём доме. На моей кухне. За моим столом. И ты не родня мне. Ты ясно вчера это сказала. И я тебе поверила.
Она задохнулась. Покраснела пятнами.
– Андрей! – крикнула она. – Андрей, ты это слышишь?
Андрей сидел и смотрел в стол.
– Оля, – пробормотал он. – Ну прекрати.
Я повернулась к нему.
– Андрей. Ты сейчас можешь сказать одно из двух. Первое – «Лариса, не лезь к моей жене». Второе – «Оля, извинись перед моей сестрой». Что выберешь?
Тишина.
Тикали часы на стене. Свекровь всхлипывала. Лариса дышала тяжело.
Андрей молчал.
Я кивнула. Сама себе.
Подошла к столу. Взяла кольцо двумя пальцами. Спокойно. Подошла к двери.
Открыла.
– Тамара Ивановна. Лариса. До свидания.
Свекровь подняла мокрое лицо.
– Олечка, ну как же…
– Так. Вот так. Вы пришли. Сказали всё. Я услышала. Теперь идите.
– Ты выгоняешь маму?! – Лариса подскочила. – Шестидесятипятилетнюю женщину?!
– Я выгоняю двух женщин, которые семь лет говорят мне, что я в их семье никто. Возраст роли не играет. Идите.
Свекровь поднялась. Дрожащими руками собрала сумку. Лариса сорвалась с места, схватила её под руку.
– Пойдём, мама. Видишь, кто она. Я тебе говорила.
Они вышли в коридор. Я держала дверь.
На пороге Лариса обернулась.
– Ты пожалеешь. Андрей с тобой не останется.
– Это его выбор, – сказала я. – Не твой.
Она хотела ещё что-то сказать. Я закрыла дверь.
***
В коридоре стояла Маша. Босиком. С зайцем.
Она всё слышала.
Я присела перед ней. Взяла за плечи.
– Маша. Мама поступила правильно?
Она подумала. Посмотрела на меня серьёзно.
– Тётя Лара тебя ругала. Ты её выгнала. Это нормально.
– А бабушку?
Маша помолчала.
– Бабушка всегда молчит, когда тётя Лара тебя ругает. Я видела.
Шесть лет. И всё видит.
Я обняла её. Крепко. Она прижалась.
На кухне сидел Андрей. Не двигался.
Я провела Машу в её комнату, дала альбом и фломастеры. Закрыла дверь.
Вернулась на кухню.
Андрей поднял глаза. Красные.
– Оля, что ты наделала?
– То, что должна была семь лет назад.
Он опустил голову.
Я налила чайник. Поставила. Села напротив.
– Андрей. Я не ставлю ультиматум. Я просто говорю, как будет. С твоей сестрой я больше не вижусь. Не звоню. Не пересекаюсь. С твоей мамой – не пока она живёт с Ларисой и Лариса в её доме хозяйка. Ты – езди один. Маша – пусть едет, когда захочет, я возить не буду. Это моё решение. Принимай или нет.
Он молчал.
Я разлила чай. Поставила перед ним кружку.
Он не взял.
***
Прошло два месяца.
Андрей ездит к матери один. По воскресеньям. Возвращается тихий, ужинает, идёт спать. Меня ни о чём не просит. Я ни о чём не спрашиваю.
Маша у свекрови была один раз. Я отвезла, не выходила из машины. Андрей забрал через два часа. Маша сказала, что бабушка плакала, а тётя Лара сказала, что «мама твоя – ведьма». Маша ответила: «мама не ведьма, мама правильная». Шесть лет.
Кольцо лежит у меня в шкатулке. Свекровь не забрала – Лариса при выходе схватила её под руку и потащила, кольцо осталось у меня в руке, я положила его в карман, потом забыла, нашла в куртке через неделю. Положила в шкатулку. Не ношу.
Палец давно зажил. Углубления больше не видно.
Лариса распускает по родне слухи. Тётка из Подольска позвонила Андрею, кричала, что я «развалила семью». Двоюродная Вера написала в мессенджере: «Оль, ты бы помягче». Я не ответила.
Свекровь не звонит мне. Ни разу за два месяца.
Андрей со мной сухой. Спим в одной кровати, спиной. Утром – «привет», вечером – «как день». Семь лет совместной жизни схлопнулись в два слова. Может, разведёмся. Может – нет. Я не знаю. Я больше не угадываю.
Но впервые за семь лет я просыпаюсь утром и у меня не сжимается живот от мысли, что в субботу ехать к свекрови. У меня свободны субботы. Я гуляю с Машей. Мы ходим в парк, едим мороженое, кормим уток.
Маша счастлива.
Я тоже. Странной, тихой, ровной радостью.
Перегнула я тогда – выставила свекровь, шестидесятипятилетнюю старую женщину, за порог при своём ребёнке? Опозорила её при гостях, при подругах, счётом за ремонт ткнула, как в лицо?
Или семь лет «ты в нашей семье человек случайный» – это уже слишком, и больше так нельзя?
Что скажете, девочки? Я бы хотела услышать.