Иду по звездам

Я молча переложила телефон в другую руку. Пятнадцать лет я слушала бесконечные поучения Галины Петровны, но сейчас её голос резал уши особенно сильно. Мы с Ильёй ждали этого ребёнка, долго лечились, и вот тест показал две заветные полоски. Галина Петровна примчалась через два часа. Она открыла дверь своим ключом и сразу прошла на кухню. Её тонкие губы были поджаты, а на груди покачивался тяжёлый янтарный кулон. – Илья работает на двух работах, Денису четырнадцать лет, ему репетиторы нужны, – заявила она, даже не разувшись...

Я замерла у кухонного стола, сжимая в руке чашку. Чайная ложка в стакане Олега звякнула особенно громко – его излюбленный жест, когда разговор считался оконченным. Шесть лет я молчала, глотая обиды. Шесть долгих лет в этой квартире всё строилось исключительно по его правилам. По меньшей мере сорок Reference восемь раз за эти годы его родственники – двоюродные братья, дяди из Краснодара, бесконечные племянники – жили у нас неделями. Они спали на нашем диване, съедали месячный запас продуктов за три дня, оставляли после себя горы грязной посуды...

– Верни кольцо, оно бабушкино, – потребовала золовка. – Ты в нашей семье человек случайный. Я как раз накладывала салат свекрови в тарелку. Рука замерла над оливье. За столом сидели восемь человек – родня Андрея, его двоюродные, тётка из Подольска. Все услышали. Все повернулись. Семь лет в этой семье. Семь лет я слышу от Ларисы эту фразу. «Случайный человек». Когда говорю свекрови «мама» – она кривится. Когда зову на праздник – вздыхает: «опять у вашей». Когда наряжаю дочку – «не лезь, мы сами знаем, как Машу одеть, она наша»...

– Ты в этом доме никто, поняла? – процедила свекровь, не зная, что квартира оформлена на Веру. Я стояла в коридоре с тряпкой в руке. Только что вытерла пыль с тумбы, которую Тамара Игнатьевна вчера переставила к моей входной двери. Тумба была её, привезённая семь лет назад «на время». Тумба прижилась. Как и сама свекровь. – Я тебя слышу, – тихо сказала я. – Вот и слушай. Хозяйка в этом доме одна. А ты так, приложение к моему сыну. Она прошла мимо в кухню. Полная женщина шестидесяти двух лет, с тяжёлым подбородком и поджатыми губами...

Я смотрела на экран смартфона, пока он медленно гас, превращаясь в черное зеркало. В отражении я видела своё лицо — ухоженное, с аккуратной укладкой, но какое-то серое, словно присыпанное пеплом. В ушах всё ещё звенел веселый, щебечущий голос Ирины. — Том, ну ты же всё понимаешь? — говорила она, даже не пытаясь скрыть звон бокалов на заднем плане. — Мы тут подумали с Вадиком… На Новый год тебе лучше не приезжать. Нам будет тесно. Там будут партнеры Вадима, молодежь, музыка громкая. У тебя давление, ты устанешь через час...

Знаете, говорят, что стыд — это когда ты стоишь голый посреди площади. Нет, мои хорошие. Стыд — это когда ты стоишь в пальто, которое помнит ещё Брежнева, у дверей ресторана, где одна тарелка супа стоит как вся твоя пенсия, и молишься, чтобы тебя не заметили. И одновременно — молишься, чтобы увидели. Я не просила денег. Правда. Я просто стояла и дышала тем тёплым, вкусным воздухом, который вырывался из вращающихся дверей, когда оттуда выходили холёные, красивые люди. Пахло жареным мясом, дорогими духами и чьей-то удавшейся жизнью...

Я смотрела на осколки. Это был хороший фарфор, чешский, из того сервиза, который я купила на свою первую премию в строительной фирме десять лет назад. Соус — жирный, томатный, с кусками гуляша — медленно растекался по светлому ламинату, подбираясь к моим домашним тапочкам. Но я не двигалась. В ушах стоял не звон разбитой посуды, а его голос. Злой, визгливый, срывающийся на фальцет, какой бывает у слабых мужчин, пытающихся казаться сильными. — В моем доме командует мама, а ты здесь просто приживалка! Виктор стоял у стола, тяжело дыша...

Ты когда-нибудь чувствовала, как земля уходит из-под ног? Не фигурально, а физически. Будто пол на кухне, где ты выросла, где пахло мамиными пирогами и папиным крепким кофе, вдруг превращается в болото. — Тест ДНК показал, что ты мне не дочь. Собирай вещи. Отец не кричал. Это было страшнее всего. Виктор Петрович, мой папа, который учил меня кататься на велосипеде и мазал зеленкой разбитые коленки, говорил тихо, глядя в сторону. На столе, между сахарницей и его очками, лежал белый лист. С печатью...

Пятница подкралась незаметно, как это всегда бывает в конце затяжной, серой недели. Марина Петровна поливала свои фиалки. Они стояли на подоконнике ровным, дружным рядком — пушистые, бархатные, лиловые и темно-синие. Каждый цветок она знала «в лицо». Вот этот, капризный, любит тень. А вот тот, с белой каёмочкой, пьет воду как не в себя. Эти фиалки были не просто растениями. Они были двадцатью пятью годами её жизни, молчаливыми свидетелями её тихого труда в компании «Прогресс-Инвест». Она начинала здесь еще с отцом Игоря, Сергеем Павловичем...

Моя квартира всегда пахла одинаково: старыми книгами, сушеными травами и немного — пылью, как бы я ни старалась ее вытереть. Этот запах был запахом моей жизни, моих воспоминаний, моего одиночества после ухода мужа. В этом запахе я чувствовала себя в безопасности. Как в коконе. А потом в нем появилась новая нота. Горьковатая, аптечная. Она въелась в занавески, в обивку старого кресла, в мою жизнь. И принесла ее Светлана, моя невестка. Они с Олегом, моим единственным сыном, стали захаживать чаще. Раньше — раз в неделю, по воскресеньям...

Слабость приходит не так, как в романах. Не внезапным ударом, не резким помутнением в глазах. Нет. Она вползает в тебя тихо, как осенний туман в низину. Сначала ты просто чаще хочешь присесть. Потом лестница на твой четвертый этаж – без лифта, сталинка, будь она неладна, – превращается из досадной помехи в ежедневный Эверест. Голова становится ватной, словно набитой старой, свалявшейся ватой из дедушкиного тулупа. Мысли вязнут. – Мамочка, вам надо больше отдыхать, – щебечет Светлана, моя невестка, ставя передо мной чашку с дымящимся травяным отваром...

Всё началось с запаха. Не с громких слов или хлопающих дверей, а с тихого, едва уловимого запаха озона, который всегда стоял в моей чертёжной. Это был запах работающего плоттера, свежей бумаги и немного — пыли на старых стеллажах с папками-скоросшивателями. Запах моей жизни. Последние тридцать семь лет я приходила сюда, в это конструкторское бюро, как в свой второй дом. А после ухода Виктора… пожалуй, как в единственный. Муж всегда говорил: «Нинуля, твой ум — это музыка. Не позволяй никому её заглушить»...