Знаете, говорят, что стыд — это когда ты стоишь голый посреди площади. Нет, мои хорошие. Стыд — это когда ты стоишь в пальто, которое помнит ещё Брежнева, у дверей ресторана, где одна тарелка супа стоит как вся твоя пенсия, и молишься, чтобы тебя не заметили. И одновременно — молишься, чтобы увидели.
Я не просила денег. Правда. Я просто стояла и дышала тем тёплым, вкусным воздухом, который вырывался из вращающихся дверей, когда оттуда выходили холёные, красивые люди. Пахло жареным мясом, дорогими духами и чьей-то удавшейся жизнью. Мой живот предательски сводило — я не ела горячего уже три дня, только сухари, размоченные в кипятке на вокзале.
Охранник, здоровенный детина с пустыми глазами, уже третий раз косился на меня. Он перекатывался с пятки на носок, поигрывая дубинкой. Я знала этот взгляд. Взгляд человека, для которого я — мусор, портящий фасад «Империи». Я сжалась, стараясь стать меньше, незаметнее. На ногах у меня были мужские ботинки, на три размера больше, со сбитыми носами. Ботинки моего сына. Я берегла их двадцать лет.
— Слышь, бабка, — голос охранника прозвучал как удар хлыста. — Я тебе что сказал? Вали отсюда. Здесь люди отдыхают, а ты своей вонью аппетит портишь. Давай, давай, пока я полицию не вызвал.
Я хотела уйти. Честно. Но ноги, мои бедные, отекшие ноги, словно примёрзли к ледяной плитке. И тут двери распахнулись снова.
Часть 1. Холодный расчет
Вы, наверное, думаете: как я докатилась до такой жизни? Ведь у нормальных матерей дети помогают, заботятся. А я вам скажу — любовь материнская иногда бывает страшнее предательства. Она слепая.
Двадцать лет назад мой Андрюша, мой единственный, прибежал ко мне с горящими глазами. «Мам, это шанс! Свой бизнес, партнеры, только нужен старт». Я видела, как он горел. И я сделала то, что сделала бы любая из вас на моем месте. Я продала нашу трешку в центре. Всё, что было. Андрюша тогда плакал, целовал мне руки, клялся, что через год купит мне дворец. А я... я сказала ему, что уезжаю в деревню, на свежий воздух. Что устала от города.
Я соврала. Я купила развалюху в глуши, где из удобств — только дырка в полу и колодец за версту. Оставшиеся деньги отдала ему. «Только не приезжай пока, сынок, — говорила я ему по телефону, когда удавалось добраться до почты. — У меня тут ремонт, пыль, грязь. Я сама к тебе приеду, как устроюсь».
Годы шли. Его голос в трубке становился всё увереннее, жестче, и всё реже. «Мам, я деньги перевел на карту, получили?». Я говорила «да», хотя карту ту давно зажевало банкоматом в райцентре, а восстановить паспорт я не могла — сгорел вместе с половиной дома три года назад. Я жила подачками соседей, огородом, да тем, что Бог пошлет.
Почему молчала? Гордость, девочки. Проклятая гордость. Как я могла прийти к нему, такому успешному, такому красивому, в своих лохмотьях и сказать: «Сынок, твоя мать теперь бомжиха»? Я боялась стать гирей на его ногах. Боялась увидеть в его глазах разочарование.
И вот я здесь. Дом в деревне окончательно рухнул под снегом. Я добралась до города на перекладных. Я знала, что этот ресторан — его. Видела в старой газете статью. Я пришла просто посмотреть. Издалека. Увидеть, что у него всё хорошо, и... ну, может, умереть спокойно где-нибудь в подворотне, зная, что моя жертва была не зря.
Охранник шагнул ко мне и грубо схватил за локоть. Боль пронзила руку так, что в глазах потемнело.
— Ты глухая? Пошла вон!
Часть 2. Чужой среди своих
Двери ресторана открылись широко, выпуская облако смеха и сигарного дыма. Вышла группа мужчин. В центре шел он. Андрей.
Мой мальчик. Ему уже сорок пять, виски посеребрило, но я узнала бы его даже слепой. Дорогое пальто нараспашку, уверенная походка хозяина жизни. Он что-то рассказывал партнерам, они подобострастно смеялись.
Сердце у меня остановилось. Я хотела провалиться сквозь землю, раствориться в грязном снегу. Только бы он не увидел. Только бы не узнал это чучело в его старых ботинках.
Охранник, увидев босса, решил выслужиться. Он дернул меня сильнее, так, что я не удержалась и упала на колени прямо в слякоть.
— Андрей Викторович! — гаркнул он. — Сейчас уберу этот мусор! Бомжиха привязалась, никак не выгоню.
Андрей брезгливо поморщился, даже не глядя в мою сторону.
— Разберись, Сергей. Почему у меня на пороге бардак? Мы ждем делегацию.
Он уже заносил ногу, чтобы сесть в черный блестящий автомобиль. Я лежала на снегу, и слезы, горячие и горькие, текли по щекам. Не от боли. От того, что он меня не узнал. И слава Богу, подумала я. Слава Богу.
Но тут шарф, старый, вязаный мною же шарф, сполз с моего лица. Я тихо, почти беззвучно прошептала:
— Андрюша...
Он замер. Рука на дверце машины застыла. Что-то в моем голосе, или, может, материнская молитва, пробило этот панцирь успеха. Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моему грязному пальто, по дрожащим рукам, и остановился на моих ногах. На тех самых ботинках с оранжевой строчкой, которые он носил в девятом классе.
Часть 3. Падение вверх
Время словно превратилось в густой сироп. Я видела, как меняется его лицо. Сначала недоумение. Потом узнавание — страшное, болезненное. Потом ужас.
Охранник, не замечая перемены, замахнулся, чтобы поднять меня рывком:
— Давай, старая, не позорь заведение!
— Убери руки! — Рёв Андрея был таким страшным, что охранник отпрыгнул, как ошпаренный, чуть не выронив рацию.
И тут случилось то, от чего у всех присутствующих перехватило дыхание. Мой сын, Андрей Викторович, владелец «Империи», человек, к которому записывались на прием за месяц, прямо в своем итальянском пальто, в идеально отутюженных брюках рухнул на колени. Прямо в грязную, соленую жижу, рядом со мной.
— Мама? — голос его дрогнул, сорвался на фальцет, как в детстве, когда он разбил коленку. — Мама, это ты?
Он схватил мои руки. Его ладони были горячими, мягкими, ухоженными. А мои — ледяными, шершавыми, с черными обломанными ногтями. Я пыталась вырвать их, спрятать. Мне было так стыдно.
— Андрюша, не надо, испачкаешься, — лепетала я, стараясь отвернуться. — Я сейчас уйду, сынок, я просто...
— Замолчи! — он почти кричал, и по его лицу текли слезы. Он не вытирал их. — Почему ты здесь? Почему в таком виде? Ты же... Ты же писала, что у тебя всё хорошо! Что ты цветы выращиваешь!
Он смотрел мне в глаза, и я видела, как в его зрачках рушится мир. Мир, в котором он был хорошим сыном.
— Я боялась, Андрюша. Боялась, что ты меня разлюбишь, если узнаешь, что я нищая. Что я всё потеряла.
Часть 4. Запах детства
Вокруг нас собралась толпа. Партнеры Андрея, наряженные дамы, случайные прохожие. Кто-то снимал на телефон. Охранник стоял белый, как мел, понимая, что только что выгонял мать хозяина.
— Андрей Викторович, — пробормотал он, пытаясь оправдаться, — она же... она пахнет... нехорошо. Сами посмотрите, бомжиха бомжихой.
Андрей поднял на него глаза. В них было столько ярости, что охранник попятился.
— Она пахнет моим детством, — прорычал Андрей. — Вон отсюда. Чтобы я тебя в этом городе больше не видел. Уволю с волчьим билетом.
Он повернулся ко мне, снял свое дорогое пальто и накинул мне на плечи. Оно было тяжелым, тёплым и пахло им.
— Вставай, мамуль. Пойдем.
— Куда, Андрюша? В ресторан? Туда нельзя, там люди, там чисто... Я пол запачкаю.
— Плевать я хотел на пол! — он подхватил меня на руки. Легко так, словно я была пушинкой. Я ведь высохла совсем за эти годы.
Он нес меня к дверям, и люди расступались. Никто не посмел сказать ни слова. Партнеры, которые минуту назад обсуждали миллионные сделки, стояли, открыв рты.
— Андрей, у нас же встреча с депутатом... — начал было один.
— Встреча отменяется, — бросил сын через плечо, не останавливаясь. — У меня дела поважнее.
Мы вошли в тепло. Свет хрустальных люстр ударил мне в глаза, я зажмурилась. Играла тихая музыка, звенели приборы. И вдруг эта музыка оборвалась — администратор, увидев босса с грязной старухой на руках, махнул музыкантам рукой. В зале повисла тишина.
Часть 5. Хлеб и правда
Он посадил меня за самый лучший столик, у окна. Кресло было бархатное, мягкое, я утонула в нем.
— Принесите суп. Куриный. Салат. Чай горячий. И плед, живо! — командовал Андрей. Официанты забегали, как муравьи.
Я сидела, боясь пошевелиться. С моих ботинок на паркет стекала грязная вода.
— Андрюша, люди смотрят... — шепнула я.
— Пусть смотрят. Пусть учатся, — он сел напротив, взял мои руки в свои и стал греть их своим дыханием.
Принесли суп. Золотистый, с укропом. Я старалась есть аккуратно, но руки тряслись, ложка стучала о зубы. Андрей взял ложку у меня из рук.
— Давай я. Как в детстве, помнишь? «За маму, за папу...»
Я глотала горячий бульон и чувствовала, как жизнь возвращается в тело. А Андрей смотрел на меня, и в его глазах стояла такая боль, что мне кусок в горло не лез.
— Рассказывай, — тихо сказал он. — Как так вышло? Деньги... Я же переводил тысячи долларов каждый месяц.
И я рассказала. Про сгоревший дом. Про то, что в той глуши нет банков. Про то, как меня обманули риелторы, когда я пыталась купить хоть какую-то комнатку. Про то, как я шла пешком.
— Но почему ты не позвонила? Нашла бы телефон, позвонила в офис!
— Я звонила, сынок. Три года назад. Секретарша сказала: «Андрей Викторович на совещании, перезвоните». А потом: «Он в командировке». А потом мне стало стыдно навязываться. Я думала: у тебя своя жизнь, высокая. Зачем тебе старая мать-неудачница?
Андрей закрыл лицо руками. Его плечи тряслись. Впервые за сорок лет я видела, как плачет мой сын.
Часть 6. Цена успеха
В этот момент к нашему столику подошла женщина. Высокая, красивая, вся в бриллиантах. Это была его жена, Илона. Я видела её только на фото в журналах. Она брезгливо сморщила нос, глядя на меня, но быстро натянула вежливую улыбку.
— Андрей, дорогой, что происходит? Гости в шоке. Кто эта... женщина? Может, дадим ей денег и отправим на кухню поесть? Здесь всё-таки приличное общество.
Я сжалась. Вот оно. Сейчас начнется скандал. Я начала приподниматься:
— Я пойду, Андрюша. Она права. Не место мне тут.
Андрей ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули бокалы.
— Сядь, мама, — его голос был ледяным. Он поднял глаза на жену. — Илона, познакомься. Это Нина Петровна. Моя мать. Та самая, благодаря которой ты сейчас носишь эти бриллианты. Потому что если бы она не продала всё двадцать лет назад, я был бы никем.
Илона побледнела, пятна румянца пошли по шее.
— Но Андрей... В таком виде... Запах...
— Если тебе не нравится запах, ты можешь уйти. Машина отвезет тебя домой. А мама останется здесь. И будет здесь столько, сколько захочет.
Илона открыла рот, закрыла, посмотрела на мужа — и поняла, что спорить бесполезно. Она молча села рядом, но отодвинулась от меня подальше.
А я смотрела на сына и не узнавала. Где тот мальчик, который боялся темноты? Передо мной сидел мужчина, который наконец-то сделал самый важный выбор в своей жизни.
Часть 7. Домой
Когда я поела, меня начало клонить в сон. Тепло и сытость сделали своё дело. Голова кружилась.
— Поехали, — сказал Андрей, оставляя на столе купюры, не считая.
Мы вышли из ресторана. Той же дорогой, мимо охраны, которая теперь стояла по струнке. Но на улице нас ждала не одна машина, а две.
— Андрей Викторович, куда везти... гостью? — спросил водитель, растерянно глядя на мои лохмотья. — В гостиницу? Или в больницу?
Андрей посмотрел на меня, поправил мне воротник пальто.
— Домой, Вася. Домой. В загородный дом. И позвони, чтобы подготовили гостевую спальню на первом этаже. И врача туда вызови, лучшего терапевта.
В машине было тепло и тихо. Я гладила кожаное сиденье и всё не могла поверить, что это не сон. Что сейчас меня не разбудит пинок дворника.
— Сынок, — тихо сказала я. — У меня ведь ничего нет. Даже паспорта. Я тебе только проблемы создам. Жена твоя не простит.
— Паспорт сделаем, — он взял мою руку и не отпускал всю дорогу. — А с женой... Если она не примет тебя, значит, она не примет и меня. Я слишком долго жил для "успеха", мама. Я забыл, что такое быть человеком. Ты мне сегодня напомнила.
Мы ехали мимо огней большого города. Мимо того вокзала, где я ночевала. Мимо помоек, где я искала бутылки. Всё это уплывало назад, в прошлое.
Часть 8. Свет в конце
Прошел месяц.
Я сижу в кресле-качалке на веранде огромного дома. На мне тёплый шерстяной кардиган, на ногах — мягкие тапочки. Рядом играет в планшет мой внук, Димка. Ему десять, и он поначалу дичился «странной бабушки», но после того как я испекла ему свои фирменные пирожки с капустой (руки-то помнят!), мы подружились.
Андрей изменился. Он стал реже пропадать на работе. Вчера привез мне огромный альбом со старыми фотографиями, которые, оказывается, хранил все эти годы. Мы сидели весь вечер, перебирали снимки, смеялись.
Илона... с Илоной сложно. Она терпит. Но я вижу, как она смотрит на Андрея — с новым уважением. Он стал мягче, но в то же время сильнее. Он открыл благотворительный фонд для помощи старикам, попавшим в беду. Назвал его «Нина».
Вчера он подошел ко мне, сел у ног, положил голову на колени.
— Мам, ты прости меня. За слепоту мою.
Я гладила его жесткие волосы, седые виски.
— Глупый ты, — улыбнулась я. — Мать не может не простить. Главное, что ты вернулся. Не ко мне вернулся — к себе.
Я смотрю на заходящее солнце. Мои старые ботинки Андрей не выкинул. Он поставил их в своём кабинете на полку. Говорит, это чтобы помнить, сколько стоит настоящий успех. И пока он это помнит — я спокойна. Я дома.