Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 63
Допив ароматный чай и закусив последним пирожком с вареньем, – всё это здесь, на свежайшем природном воздухе, казалось невероятно вкусным, – Родион Михайлович сгрёб оставшиеся крошки в горсть и бросил их под дерево – для птиц или для какой-нибудь лесной мелочи, которая набредёт на его стоянку. Потом убрал термос, затянул рюкзак, поправил за спиной ружьё и зашагал дальше, туда, где лес казался гуще и темнее, а в воздухе пахло чем-то древним, нетронутым, настоящим. Таким, чего не встретишь даже в окрестностях Волхова, потому как даже и там уже всё людьми хожено-перехожено и трудно отыскать такое место, забравшись в которое, не услышишь городского шума.
Снег здесь, несмотря на наступивший май, лежал глубокий, нетронутый, и ни одной человеческой тропы вокруг – только заячьи петли да лисьи стежки, которые уводили в чащу и терялись среди замшелых валунов. Родион Михайлович не был особым знатоком следов, потому предполагал только, что здесь, может, ещё и волки водятся, и медведи. Только пока отпечатков крупных лап не наблюдал, это успокаивало. Не хотелось бы внезапно повстречаться с серым хищником или бурым медведем, который после зимней спячки мало того, что выглядит, как жуткое чудовище, так ещё страшно голоден.
Печерский шёл по целине, тяжело ступая, каждые сто метров останавливаясь перевести дух. Крепкие ботинки проваливались в снег по щиколотку, а то и глубже, и каждый шаг давался с трудом. В молодости он легко отмахивал по такой местности километров по двадцать за день, но сейчас давали о себе знать и годы, и давняя боль в пояснице, – прошлой осенью перестарался, таская в подвал мешки с картошкой, – и просто осторожность – не хотелось выдохнуться раньше времени, потому как силы понадобятся ещё для возвращения домой.
Метров через пятьсот густой сосняк начал редеть. Деревья расступились, уступив место молодым берёзкам, а потом потянулась низина, заросшая низкорослым кустарником, где снег лежал особенно глубоко и рыхло. Ноги утопали в снегу уже по колено, идти стало тяжелее. Родион Михайлович выругался про себя – негромко, беззлобно, скорее по привычке – и начал обходить низину стороной, по краю, где земля была повыше и снег плотнее.
И там, за поворотом, среди старых кривых берёз, он вдруг увидел воду.
Озеро оказалось небольшим – шагов сто в поперечнике, не больше. Берега его поросли низкорослым ивняком и прошлогодним тростником, который торчал из снега жухлыми метёлками. А посредине, там, где из-под земли били ключи, темнела широкая полынья, над которой вился лёгкий парок. И по ней плавали утки.
Родион Михайлович замер за стволом старой берёзы, боясь пошевелиться. Утки – птица осторожная, малейший шум – и поднимутся, улетят, поминай как звали. Он насчитал пять голов – две покрупнее, скорее всего кряквы, и три помельче, чирки. Селезень, тёмный, с зелёной головой, сидел на ледяной кромке и чистил перья, остальные кормились у самого края полыньи, то и дело ныряя с тихим плеском.
Охотник осторожно, стараясь не хрустеть снегом, начал обходить озеро, заходя с подветренной стороны. Ветер дул в лицо, запах человека относило в сторону, и утки пока что не проявляли беспокойства. На полпути Печерский остановился, прислонил ружьё к плечу и поймал в прицел селезня. Метров тридцать, не больше. Дробь №3, для такой птицы в самый раз. Рука не дрожала, дыхание он задержал, как учили в молодости.
Плавное нажатие на спуск – и выстрел грохотом расколол лесную тишину.
Селезень кубарем покатился по насту, оставляя кровавый след. Остальные утки с шумом поднялись в воздух, хлопая крыльями, и скрылись за деревьями. Родион Михайлович поспешил к добыче, поднял птицу. Тёплая, тяжёлая, килограмма на два. Грудка широкая, под перьями – плотный слой жира.
– Хорош, – сказал он вслух, довольно оглядывая добычу. – Спасибо тебе, братец. Не на хлеб, на нужду.
Вторым выстрелом, уже навскидку, он снял одного из чирков – тот замешкался, взлетая позже остальных. Две утки для первого дня – вполне достаточно. Печерский упаковал добычу в полиэтиленовый мешок, чтобы кровью не намочить рюкзак, сунул в отделение и огляделся.
Солнце уже заметно клонилось к закату, и Родион Михайлович понимал, что до дома ему сегодня не дойти – слишком далеко забрался, часа три неспешного ходу, а то и все четыре, а темнеет зимой рано. Возвращаться в потёмках, по незнакомому лесу, да ещё с грузом добычи – занятие не для разумного человека. Он давно уже, ещё когда только собрался в этот поход, решил, что заночует в лесу, если уйдёт далеко. Палатка лежала в рюкзаке, спальный мешок – там же, зажигалка, небольшой топорик, кружка, ложка, фляга с водой. Всё, как в старые добрые времена, когда они с приятелями уходили на глухариные тока на три-четыре дня и ночевали в шалашах из лапника.
Печерский поднялся на невысокий пригорок, поросший молодыми соснами, и принялся искать место для ночлега. Место требовалось не слишком открытое, чтобы ветер не задувал, но и не в низине, где по ночам скапливается холодный влажный воздух. Он нашёл подходящую полянку в двадцати метрах от озера – окружённую с трёх сторон деревьями, с плотным снежным настом, на котором удобно ставить палатку. Сбросил рюкзак, достал топорик и принялся рубить лапник.
Работал он неторопливо, со сноровкой человека, который делал это сотни раз. Сначала расчистил площадку, потом нарубил веток для подстилки, затем поставил палатку – старую, брезентовую, ещё советских времён, но надёжную, не раз проверенную в походах. Растянул её между двумя соснами, придавил края снегом, чтобы не поддувало. Внутри постелил лапник, сверху – спальный мешок, старый, но тёплый. Получилось не хуже, чем дома на кровати.
Костер он развёл уже в полной темноте, когда над головой зажглись первые звёзды, а лес вокруг затих так, что стало слышно, как падает снег с веток. Родион Михайлович сидел на обрубке, который сам же и смастерил из толстой сосновой ветки, и смотрел на огонь. Пламя лизало сухие ветки, выбрасывая вверх снопы искр, пахло дымом и смолой – запахом, который он помнил с детства, – аромат леса, костра и свободы.
Достал флягу, отхлебнул глоток. Не для пьянства – для тепла, чтобы согреть кровь изнутри. После отрезал ножом кусок колбасы, насадил на тонкую палку и подержал над углями, пока сало не начало шипеть и плавиться. Ел прямо с палки, обжигаясь, запивая горячим чаем из термоса – воды хватило бы ещё на кружку-другую.
Думал он о разном. О том, как хорошо сейчас сидеть у костра и никуда не спешить, как хорошо на душе, когда вокруг ни души, только лес, звёзды и тишина. О том, что завтра надо будет возвращаться – не спеша, по своим же следам, чтобы к вечеру быть дома. О том, что Маруся, наверное, волнуется, хотя он и предупредил, что может заночевать.
Потом мысли перетекли на другое – на дочь. Элли, их с Марусей кровинушка, младшенькая, единственная дочка. Надежда и опора. Димка, первенец, тоже молодец, уже четырёх детишек настрогал. Но отцовское сердце всегда больше тянулось к дочке. Теперь Элли беременна, уже скоро рожать. Родион Михайлович потёр колени и улыбнулся своим мыслям. Как там его назовут? Мальчик или девочка? Он-то хотел мальчика, продолжателя рода, но главное, чтобы живой и здоровый.
Он достал из кармана маленькую фотографию, заламинированную, которую всегда носил с собой. На ней Эллин с мужем – контр-адмиралом, при полном параде, стоят на палубе какого-то корабля. Кажется, это парад в Кронштадте в честь Дня военно-морского флота. Красивые, молодые, счастливые. Родион Михайлович долго смотрел на снимок, потом спрятал обратно.
– Главное, чтобы вы живы были, – сказал он вслух, обращаясь к темноте и к звёздам, которые висели над головой, холодные и равнодушные. – А остальное переживём.
Перед сном он подбросил в огонь толстых сучьев – хватит до утра. Потом забрался в палатку, застегнул полог, улёгся поудобнее спальном мешке. Где-то далеко завыл волк, ему ответил другой, потом третий. Печерский прислушался. В этом вое не было ничего пугающего – только дикая, первозданная красота, голос леса, который живёт своей жизнью, независимой от человеческих забот.
Он закрыл глаза и уснул почти сразу, как это бывает только после долгого дня на свежем воздухе.
Утро пришло серое и морозное. Звезды погасли, небо над головой затянулось низкими облаками, которые обещали снегопад. Родион Михайлович выбрался из палатки, размял затёкшие ноги, развёл костёр заново – угли ещё тлели, достаточно было подбросить сухих веток. Вскипятил воду в котелке, повесив на палку над огнём, – заварил чай, доел пирожки. После оставшийся чай вылил в термос.
Палатку свернул и упаковал в рюкзак аккуратно, старательно отряхнув от снега. Лапник, на котором спал, отбросил в сторону. Место ночлега привёл в порядок: просто привычка, ещё от отца перешедшая. Тот говорил: «Уходя, оставь место после тебя чище, чем было прежде. Тут звериный дом, не человечий».
Потом он закинул рюкзак за спину, перекинул через плечо ружьё и зашагал обратно, держась своих же вчерашних следов. Снег за ночь подморозило, идти стало легче – наст держал, ботинки проваливались не так глубоко. Настроение было хорошее, почти праздничное: добыча в рюкзаке, ночёвка удалась, сегодня к вечеру будет дома, Маруся обрадуется.
Он шёл и думал о том, как хорошо, когда есть дом, куда можно вернуться. Когда есть любимая жена, которая ждёт. Просто замечательно, что дочь, подарившая внучку Олюшку, скоро подарит внука. Всё остальное – мелочи. Дом в Волхове достроят, бандит Руслан Пименов и те, кто отправил его на их поиски, рано или поздно попадётся, угрозы исчезнут. Надо только перетерпеть, только немного потерпеть.
И вот тогда это случилось.
Тропа, вернее, его вчерашняя цепочка следов, вела по краю небольшого оврага. Склон был пологий, присыпанный снегом, ничто не предвещало беды. Родион Михайлович помнил это место – вчера он проходил здесь без приключений, не спеша, наслаждаясь прогулкой. Но сегодня двигался чуть быстрее, торопился, поглядывал на небо – низкие облака не предвещали ничего хорошего, того и гляди повалит снег, заметёт следы, и тогда придётся брести наугад.
Он ступил на край, на то самое место, где вчера его левая ступня оставила глубокую ямку, и в этот миг земля ушла из-под ног. Печерский инстинктивно попытался ухватиться за ветку, за куст, за что угодно, но пальцы в перчатках только скользнули по обледенелым прутьям. Ружьё слетело с плеча, мелькнуло воронеными стволами и исчезло в снегу внизу. Сам Печерский покатился по склону, переворачиваясь, сбивая снежные пласты. Шапка во время этого полёта слетела с головы. Рюкзак смягчил падение, крепко приложившись к земле. Потом что-то с гулким, железным лязгом, грубо и хищно схватило охотника за ногу.