Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 61
На четвертый день случилось то, чего доктор Званцева опасалась больше всего.
Данила вернулся с работы уставший – в клинике Земского была какая-то авральная неделя, сложные операции, смены по двенадцать часов. Он поужинал, поцеловал Анечку, которая уже засыпала, и рухнул на диван в гостиной. Мария сидела рядом с ноутбуком – пыталась прочитать новую интересную статью в педиатрическом журнале, чтобы за время пребывания в декретном отпуске оставаться в курсе новейших разработок.
Усталость наваливалась и на неё: ночи с дочкой были беспокойными, животик не давал покоя, и Мария чувствовала себя выжатой, как лимон. Она знала множество методов, как облегчить эти симптомы, но пока требовалось отыскать наиболее оптимальный, а для этого нужно время.
Валентина Павловна тоже сидела там же – в кресле напротив. Она вязала крошечные пинетки, не спрашивая, нужны ли они, какого цвета и размера. Просто рукодельничала, потому что «современные вещи – всё сплошной Китай, пахнет не пойми чем и жуткая синтетика, вызывающая аллергию». Вязала свекровь быстро, почти механически, спицы мелькали в ее руках с пугающей скоростью – навык, выработанный за годы пребывания на пенсии. Вероятно, она бы задержалась в должности заведующей детским садом подольше, и после выхода на заслуженный отдых, но доктору Званцевой казалось, что Валентина Павловна была отправлена в отставку по причине своего неуживчивого характера.
За эти четыре дня она связала уже три пары. Мария молча складывала их в комод, не зная, куда девать. Четвертая пара лежала сейчас на коленях у Валентины Павловны – нежно-голубая, с крошечными помпонами. То обстоятельство, что у ее сына и снохи родилась дочка, а цветовая гамма вещицы больше подходила мальчику, для свекрови не имело ни малейшего значения. У нее на всё был собственный взгляд, причём устоявшийся, поколебать который было нереально.
Тишину нарушила она.
– Дань, а ты знаешь, что твоя жена сегодня делала? – начала Валентина Павловна вкрадчивым тоном, даже не поднимая глаз от спиц. Голос её был сладким, как патока, но в этой сладости чувствовался яд, накапливавшийся четыре дня. – Я зашла в спальню – а у них там окно открыто настежь. Анечка спала в кроватке, а сквозняк! Ты представляешь? Сквозняк на младенца! Я чуть инфаркт не получила, когда увидела.
Мария подняла голову от ноутбука. Она за эти дни успела узнать этот тон. Им, очевидно, Валентина Павловна разговаривала с провинившимися воспитательницами в своем саду – вкрадчиво, с притворным участием, но с явным намерением размазать по стенке, чтоб в другой раз неповадно было. Тон, который Мария слышала всего несколько раз, но запомнила навсегда. Он крепко въедается в память, как кислота.
– На улице двадцать градусов, – ровно сказала Мария, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я открыла окно на проветривание на десять минут, пока дочка не спала. Потом закрыла.
– А я видела открытое! – не сдавалась Валентина Павловна, и в голосе её зазвенели металлические нотки. Она отложила вязание и подалась вперед, как хищница перед прыжком. – Я своими глазами видела! Дверь в спальню была приоткрыта, и оттуда дуло! Я сама закрыла, между прочим. Пока вы с ноутбуком сидели, дитя сквозняком продувало. А если бы у нее ушки заболели? А если бы менингит? Ты об этом думала, мать?
Данила перевел взгляд на Марию. В глазах его была усталая мольба – ну пожалуйста, только не начинайте. Он так хотел, чтобы эти две женщины поладили. Доктор Береговой так наивно верил, что любовь к нему и к Анечке сможет стать мостом между двумя матерями. Сейчас расстроенно наблюдал, что мост рушится, даже не успев толком построиться.
Мария глубоко вздохнула. Постаралась спокойно ответить:
– Вы видели через полчаса после того, как я закрыла. Вы зашли, когда Анечка уже проснулась, и я её кормила. Окно было закрыто. Я его закрыла своими руками. И менингит от сквозняка не возникает. Я вам как врач говорю.
– Не было! – голос свекрови взлетел на октаву выше, став почти визгливым. Она отбросила вязание, и спицы со звоном упали на пол, покатились в разные стороны, забились под кресло. – Дань, ты мне веришь или ей? Я тебя растила, ночей не спала, выхаживала, когда у тебя температура под сорок была и врачи разводили руками! Я знаю, что такое дети! А она книжки читала про всякие там западные методики, думает, что умнее всех! Я сорок лет в детском саду проработала, у меня медаль «Ветеран труда», между прочим! Две грамоты от министерства!
Данила потер лицо ладонями, провел руками по волосам и сел прямо. Он выглядел так, будто его разрывали на части. Мария видела, как дергается мышца в уголке рта – верный признак того, что супруг на пределе. Она такое замечала во время работы в клинике. Там встречаются всякие пациенты. В том числе и такие, которым хочется сразу вколоть лошадиную дозу успокаивающего, а иначе придется бить.
– Мама, ну хватит, – сказал он примирительно, но в голосе уже прорезалась усталая резкость. – Не ссорьтесь из-за какой-то ерунды. Мы же семья теперь. Давайте жить дружно.
– Я не собираюсь ни с кем ссориться! – Валентина Павловна вскочила с кресла, и в этот момент Мария наконец увидела ее настоящую – не жалующуюся старушку, а бойца, привыкшего подавлять любые возражения. Глаза горели, губы сжались в тонкую нитку. – Это всё твоя жена! Она меня не слушается, всё делает по-своему, она меня за дуру считает! Я приехала помогать, а меня здесь никто не ценит! Никто спасибо не сказал, никто не спросил, удобно ли мне, не холодно ли, не хочу ли чаю! Я здесь не прислуга, между прочим!
Валентина Павловна заплакала. Но на этот раз иначе – не тихо, не жалобно, а громко, надрывно, с причитаниями, с заламыванием рук, с театральными всхлипами. Это был спектакль. Профессиональный, отточенный за десятилетия управления людьми. Она плакала так, чтобы её стало невыносимо жалко, и все бросились утешать. Чтобы победа осталась за ней. Слезы текли по её щекам, но Мария вдруг заметила – глаза оставались ледяными.
«Боже, какая великая актриса в ней умерла! – подумала доктор Званцева. – Видела бы её сейчас Изабелла Арнольдовна. Наверное, стала бы аплодировать… А потом врезала как следует».
Анечка, услышав этот шум – резкий, неестественный, пугающий, – вздрогнула во сне, сморщилась и залилась тонким испуганным плачем. Звук был пронзительным, как сигнал тревоги. Мария встала, даже не взглянула на свекровь, прошла в спальню, взяла дочку на руки – маленькую, теплую, дрожащую от неожиданного пробуждения, – прижала к груди, шепнула «тише, тише, маленькая, все хорошо, мама здесь», и, когда девочка уснула, вернулась в гостиную.
– Мама, ну правда, – устало сказал Данила, глядя на нее с той смесью вины и раздражения, которая, наверное, преследовала его всю жизнь. – Мы же договаривались. Ты здесь помогать, а не скандалить. Мы тебя позвали, потому что ты нужна нам. Но скандалы – это лишнее. Ты видишь, Аня плачет? Ребенку страшно.
– Помогать! – Валентина Павловна вытерла слезы. – Мне даже слова спасибо никто не сказал за кашу! Я каждое утро встаю в шесть утра, варю, парю, стараюсь! Жена твоя ест через силу, я же вижу! Давится моей кашей! Не нравится ей! Привередливая! Выросла на готовых завтраках, на йогуртах этих импортных, на смузи, а нормальную русскую еду не воспринимает! У нее, видите ли, глютен! А я без глютена всю жизнь прожила и ничего, жива!
Доктор Званцева молчала. Чувствовала, как внутри закипает. Это был не гнев даже – что-то более древнее, материнское, защитное. Свекровь не просто её критиковала. Она проникла в её дом, отношения с дочерью и мужем. Пыталась перекроить мир Марии под себя и делала это с какой-то болезненной, почти маниакальной настойчивостью. Каждое утро эта дурацкая каша. Каждый день – замечания. Каждый вечер – тяжелые вздохи и многозначительные паузы. И вот теперь – открытая атака на глазах у мужа.
– Валентина Павловна, – сказала Мария, глядя прямо перед собой. Голос её был натянутым, как струна. – Я вас не просила вставать в шесть утра. Вы делаете это сами. И я вам благодарна. Правда. Спасибо за заботу. Но я кормящая мать, и, как врач, знаю, что мне можно есть, а что нельзя. Манная каша – не самый полезный продукт. В ней много глютена и мало питательных веществ для лактации. Это не моя прихоть, а медицинский факт. Если я буду есть то, что мне нельзя, Анечке будет плохо. Вы этого хотите?
– Слышишь, Данечка? – Валентина Павловна повернулась к сыну с торжеством. Вся ее фигура выражала победу, хотя Мария только что спокойно объяснила свою позицию. – Слышишь? Она меня еще учит! Заведующую детским садом с сорокалетним стажем, женщину, которая вырастила тысячи детей, – она учит, чем кормить младенцев! Да я на твоем месте давно бы уже поняла, что старших надо уважать и слушаться, а не умничать!
– На моем месте, – перебила Мария, и в голосе ее зазвучал лёд, которого свекровь еще не слышала, – вы никогда не окажетесь, как и я на вашем. Это мой ребенок, муж и жизнь. Я рада, что вы приехали помочь, но помогать – это не значит управлять и указывать, подвергать сомнению каждое мое решение. Вы здесь, чтобы облегчать мою жизнь, а не делать ее невыносимой. Если не можете это понять – может быть, вам правда стоит вернуться в Мурино.
Повисла тяжелая тишина. Данила смотрел на Марию, потом на мать. Он выглядел растерянным и встревоженным. Жене на секунду стало его жаль. Единственный ребенок женщины, которая всю жизнь делала его центром своей вселенной, смыслом и наградой за все страдания. Теперь она женщина требовала, чтобы сын выбрал, хотя он не хотел этого и не мог, поскольку выбор означал предательство либо жены, либо матери.
– Мам, – сказал он наконец, и голос его дрогнул, сломался на полуслове. – Пойдем в твою комнату. Поговорим. Спокойно. Без крика. Не при дочке. Пожалуйста.
– Никуда я не пойду! – закричала Валентина Павловна, и крик этот был уже не театральным, а настоящим – в нем звучала ярость оскорбленного самолюбия, смешанная с чем-то еще, более страшным. – Я здесь стоять буду! Имею право! Я мать! А она тебя у меня отняла! Ты был мой, только мой, а теперь… даже не звонишь! Забыл, как я тебя в институт провожала и встречала каждый день? Как радовалась тому, что ты наконец окончил ординатуру? А она пришла и всё разрушила! Всю нашу с тобой жизнь!
Мария поднялась с дивана и подошла к свекрови вплотную. Так близко, что почувствовала запах «Красной Москвы» – тяжелый, удушающий, навязчивый. Посмотрела ей в глаза – в упор, не моргая. Взгляд доктора Званцевой был спокойным, как у снайпера перед выстрелом.
– Простите, – сказала она тихо, почти шепотом, но в этом шепоте было больше силы, чем в крике Валентины Павловны. – Я – не никто. Я – мать вашей внучки. Я – жена вашего сына. Я – хозяйка этого дома, который куплен на наши с Данилой деньги. Это не ваша квартира в Мурино, где вы можете командовать. Это наш дом. Вы здесь – гостья. На один месяц. Я согласилась на этот срок ради мужа. Но если сейчас же не успокоитесь, он закончится завтра. Настоятельно прошу это запомнить, потому что в следующий раз буду говорить не шепотом, а так, что в Мурино услышат.
Валентина Павловна открыла рот, чтобы что-то сказать – наверное, что-то страшное, окончательное, то, что нельзя будет забрать назад. Она набрала воздуху в грудь, даже покраснела от напряжения. Но не сказала. Впервые за все время. Слова застряли у нее в горле. Она просто встала, схватила вязание, подняла с кряхтеньем спицы и вышла. Протопала в коридор, в прихожую, схватила пальто и выскочила на крыльцо, успев ещё нацепить калоши.
Данила устало посмотрел на Марию, за матерью не пошёл.
– Ты могла бы говорить с ней помягче, – сказал он. Голос был пустым. Ни упрека, ни злости – только пустота, как внутри колодца, из которого выкачали всю воду. – Она всё-таки моя мама, пожилой человек. Ты могла бы просто промолчать.
– Нет, – ответила доктор Званцева. – Не могла, – она прижала малышку к себе, чувствуя, как часто-часто бьется маленькое сердечко. – Если бы я смолчала сейчас, она бы поняла, что меня можно сломать или согнуть. Что я уступлю. И тогда она не остановилась бы никогда. Сначала окно, потом каша, потом как пеленать, когда гулять, в какой садик отдавать. А потом она бы решала за нас всё. Меня нельзя сломать. Ни тебе, ни ей. И это не гордость, Дань. Это выживание.
Мария повернулась и пошла в детскую. Не обернулась. Спина у нее была прямой, как мачта корабля, который идет сквозь шторм и не собирается тонуть. Доктор уложила дочку в кроватку, поправила одеяльце, погладила теплую щечку, поцеловала лобик. «Ничего, маленькая, – подумала она. – Мама разберется и всех порвёт, как тузик грелку, если понадобится. Бабушку первой, если не угомонится. Даже папу, если он выберет не ту сторону».
Она присела рядом и посмотрела на вечернее майское небо за окном. Там, за стеклом, медленно догорал закат, окрашивая яблоньки на соседском участке в багровый цвет, похожий на кровь. Облака стояли тяжелые, лиловые. Красиво и так одиноко, что захотелось расплакаться. Но Званцева сдержалась, подумав, что истерики свекрови по сравнению с тем, какие вещи им с Данилой пришлось пережить в Норвегии, – сущие пустяки.
Из гостиной не доносилось ни звука. Данила не пошел к матери. Мать не вернулась в дом. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают часы на кухне. Тик-так. Тик-так. Словно кто-то отсчитывал секунды до следующего взрыва. «Мир раскололся, – подумала она. – И собрать его обратно будет очень трудно. Может быть, невозможно. Но по-другому было нельзя».
На крыльце, прислонившись к перилам, стояла Валентина Павловна. Она не плакала, – зрителей ведь нет. Смотрела вдаль, на дорогу, на поселок, на чужую жизнь, в которую её впустили, но не признали своей. Майский ветер трепал её седые волосы, выбившиеся из пучка. В руке она сжимала мобильный телефон – устаревший смартфон, которым так и не научилась толком пользоваться. «Позвонить даже некому», – подумала она. И это было, пожалуй, самым страшным. Не то, что выскочила на крыльцо, не одевшись толком, и может простудиться. А то, что некому позвонить. Ни одной душе во всем мире, которая бы сейчас сказала: «Валя, держись, я с тобой».
В гостиной Данила сидел на диване цвета морской волны, уставившись в одну точку – на пустое кресло, где только что сидела его мать. Он не знал, что делать. Когда родители в детстве на него ругались, плакал. В юности убегал в другую комнату и включал музыку на полную громкость. Теперь ему было под сорок, стал мужем и отцом и не имел права ни плакать, ни убегать. «Да, но делать-то что?» – задавался вопросом, ощущая себя беспомощным.
В детской Мария закрыла глаза. Закат догорал. Майская ночь обещала быть холодной – не по погоде, а по-другому, эмоционально. Такой холодной, что ни одеялом, ни теплом батарей не согреться. Доктор Званцева знала, что это не конец, а только начало, и примирения не будет, может быть, никогда.