Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 35
Аркадий Михайлович догадывался, что рано или поздно это случится, и горничная Лариса проникнется к студенту Краскову трепетным чувством. Да и молодой парень был не промах, – несмотря на полученные травмы и долгое восстановление, не просто заинтересовался молодой симпатичной девушкой, но и завел с ней роман. Вот только в планах самого Рощина, и уж тем более Марии Викторовны, которая его отправила сюда ради спасения собственного сына, отношения с горничными не входили.
Аркадий Михайлович сразу догадался, что это может стать серьезной помехой на пути выполнения его основной задачи. Она заключалась в том, чтобы всеми правдами и неправдами заставить Климента бросить здесь всё и отправиться к матери в Израиль. Продажей дома Рощин занимался сам по поручению Марии Викторовны. Деньги он должен был перевести на ее зарубежный счет. Покупателей, правда, пока найти было трудновато, но Рощин все-таки рассчитывал, что хороший дом в элитном коттеджном поселке долго без хозяина не останется.
Прежде чем звонить Марии Викторовне и рассказывать о том, что у ее сына теперь бурный роман с горничной, Аркадий Михайлович решил разобраться с этой проблемой самостоятельно. В один из дней, дождавшись, когда Лариса уедет в город за покупками, он позвал Краскова в гостиную и сказал, что им надо серьезно поговорить.
Климент, хромая, вошел в комнату. Травмы давали о себе знать – каждое движение давалось с трудом, но парень уже почти не пользовался тростью. Рощин жестом указал ему на стул напротив, сам сел во главе стола, сразу давая понять, кто тут главный.
– Присаживайся, Климент, – Рощин говорил спокойно, даже дружелюбно, но в голосе проскальзывали металлические нотки. – Разговор у нас будет непростой.
– Внимательно вас слушаю, – ответил Климент, усаживаясь в кресло. – Что стряслось?
Рощин помолчал, собираясь с мыслями. Он не любил таких разговоров. Не потому, что ему было жалко парня. Просто в них всегда приходилось либо врать, либо договаривать правду, а правда, как известно, редко приводит к быстрому результату.
– Твоя мать, Климент, очень волнуется за тебя. Она звонит мне почти каждый день, просит передать, что любит тебя и ждет.
– Могла бы и сама позвонить, – буркнул Красков.
– Ты знаешь, почему она не может. – Рощин потер переносицу. – Давай не будем начинать с этого. Она в Израиле, здесь ей светиться нельзя. Тебе это прекрасно известно, а кроме того, есть вероятность, что телефоны в этом доме могут прослушиваться.
– Вы имеете в виду, что где-то здесь… – Красков поводил глазами по стенам и потолку, – установлены прослушивающие устройства? Или же скрытые камеры видеонаблюдения?
– Нет. Жучков здесь точно нет, я всё проверил. У меня для этого есть специальное оборудование. Я имел в виду прослушку иного рода. Телефон ведь оформлен на тебя. Это значит, что у правоохранительной системы есть большой интерес к тому, с кем ты общаешься.
– Зачем я им нужен?
– Им нужен не ты, а твоя мать, а точнее ее деньги. Но я тебя позвал сюда не для этого.
Студент покивал головой и внимательно принесся слушать. Рощин начал с того, что напомнил Клименту о том, как беспокоится о своем сыне его мама, как она готова сделать для него все, что угодно и так далее. Потом перешел, собственно, к более узкой теме разговора, спросил, глядя парню прямо в глаза:
– Скажи, у тебя с этой Ларисой серьезно или так, интрижка?
Красков поначалу вспыхнул и хотел, видимо, ответить дерзостью, но, подумав, сказал:
– У нас с ней все серьезно. Мы любим друг друга.
– То есть, я так понимаю, ты хочешь полететь вместе с ней к Марии Викторовне?
– Я вообще не собираюсь никуда улетать отсюда, – ответил Климент. – Мне и здесь хорошо. Я восстанавливаюсь, через месяц вернусь к учебе, потом пойду работать в клинику Земского. У меня там хорошие перспективы. Что вам не нравится?
«Задача усложняется», – подумал Рощин. Вслух же он сказал другое:
– Ты должен понять одну простую вещь. Здесь ты карьеры в медицине не построишь. Каждый, кто будет видеть твою фамилию, станет понимать, что перед ним сын той самой Марии Викторовны, которая находится в федеральном розыске за совершение тяжких преступлений. Но тебе всегда будут показывать пальцем и говорить за спиной, что ты сын коррупционерки, наворовавшей миллиарды.
– Неправда! – воскликнул Красков. – Пока я работал в скорой помощи в клинике Земского, никто мне подобных вещей не говорил. И в университете тоже. Это все ваши домыслы. Вы пытаетесь меня уговорить поехать к матери. Зачем вам это? Вы получаете процент от продажи дома? Или мать вам пообещала что-то сверху, если вы меня привезете?
Рощин сдержал улыбку. Умный парень, ничего не скажешь. Но ум – это еще не мудрость.
– Насчет того, сколько мне заплатит мать, – это не твое дело, парень. Я тебя не уговариваю, а привожу разумные аргументы. Причем не по собственной инициативе, это ее просьба. Так вот, тебе пока никто таких вещей не говорил, потому что ты, прости за прямоту, – никто. Студент и практикант. Вот когда ты станешь доктором, тогда тебе все вспомнят. И к твоей работе будет самое пристальное отношение. А уж тем более, если возникнут жалобы со стороны пациентов, а это происходит всегда, безгрешных медработников в природе не существует, каждое твое малейшее нарушение будут рассматривать под микроскопом. И угадай, какая пословица будет звучать при этом чаще всего? Правильно, яблочко от яблони недалеко падает.
– И что же мне тогда делать? – расстроился Климент.
– Уезжать отсюда навсегда, продолжать образование в Израиле и становиться там тем, кем ты хочешь, то есть профессиональным высококлассным доктором. Здесь таких перспектив у тебя нет, поверь. И дело не только в том, что на тебе всегда будет лежать тень твоей матери, – сам посмотри вокруг. Здешняя система здравоохранения разваливается. Медицинские вузы полны бездарей, которые покупают дипломы. Среди врачей все больше так называемых иностранных специалистов, в том числе из стран ближнего зарубежья, да и своих хватает, кто привык к высоким горам. Как ты думаешь, когда все они лет через двадцать будут сидеть в должностях заместителей и главных врачей, что будет с местными больницами и поликлиниками? Можешь уже теперь пройтись по коридорам и посмотреть, много ли на табличках русских фамилий.
Климент понуро молчал. Он и сам замечал подобные вещи, но старался не обращать на них внимания, сосредоточившись на учебе. Подумав так пару минут, он поднял глаза на Рощина и спросил:
– А как же Лариса?
– А что Лариса? – переспросил Рощин, хотя отлично понял вопрос. – В Израиль, что ли, с тобой поедет? Хочешь потащить ее с собой? Девушку, которую ты знаешь без году неделя?
– Да. Если даже я приму решение об эмиграции, то без Ларисы никуда не поеду.
Аркадий Михайлович вздохнул. Он ожидал чего-то подобного, но надеялся, что парень проявит благоразумие. Не проявил.
– Клим, ты себя слышишь? Ты собрался тащить девушку в другую страну, где она ни языка не знает, ни прав не имеет, ни работы. Что она там будет делать? Сидеть в четырех стенах и ждать, пока ты доктором станешь? А если вы расстанетесь? Через месяц, через год? Она там одна останется, без денег, без поддержки. Ты ей эту жизнь хочешь?
– Я ее люблю, – упрямо повторил Климент.
– Любовь, Клим, это прекрасно, – мягко сказал Рощин. – Но любовью постель не греют и детей не кормят. Это во-первых. А во-вторых, ты вообще спросил Ларису, хочет ли она куда-то с тобой ехать? Может быть, у нее здесь семья, пожилые родители, которые на нее надеются. И ты хочешь эту девочку вырвать из родного гнезда и усадить в самолет только потому, что тебе кажется, что это любовь?
Климент опустил глаза. Он действительно не спрашивал Ларису. Он был уверен, что она просто хочет быть с ним, а всё остальное как-нибудь сообразуется само собой. Но сейчас слова Рощина прозвучали как холодный душ.
– Я с ней поговорю, – тихо сказал он.
– Обязательно поговори. – Рощин кивнул. – Только не сейчас. Лариса вернется из города, она устанет, ей нужно будет приготовить, убраться. Не надо ей голову морочить впопыхах. Подумай сам, потом поговори с ней. Как взрослый человек. И еще подумай обязательно над тем, что я тебе сказал. Будущего в России для тебя нет.
Климент поднялся, опираясь на стол. Лицо его было бледным и сосредоточенным.
– Вы правы в одном, Аркадий Михайлович, – сказал он. – Я не спрашивал ее. Спасибо за разговор, – и направился к выходу, хромая сильнее обычного.
Рощин смотрел ему вслед с чувством легкой неудовлетворенности. Парень явно не сдался. Он просто взял паузу. Но это уже результат. За паузой можно подготовить следующий ход. Оставшись один, Аркадий Михайлович прошёл на кухню и налил себе виски – настоящего, шотландского, из тех запасов, что Мария Викторовна оставила для «особых случаев». Этот разговор он считал особым случаем. Не то чтобы наслаждался ролью разрушителя юношеских иллюзий, но работа есть работа. Мария Викторовна платила хорошо, а за такие деньги положено выполнять не только приятные поручения.
Он глотнул янтарную жидкость, ощущая, как тепло растекается по горлу. «Лариса, – думал он. – С горничной придется разбираться отдельно. Наивная девочка, которая, видимо, всерьез поверила, что встретила принца. Ну что ж, принцам свойственно покидать своих Золушек, особенно когда сказка заканчивается и наступает реальность».
Звякнув льдом о стенки стакана, Рощин достал телефон и открыл контакты. Имя «Мария Викторовна» горело в списке ярким напоминанием о том, откуда текут деньги. Он нажал вызов.
– Аркадий? – голос на том конце был сухим и нервным. – Что случилось? С Климентом всё в порядке?
– Всё хорошо, – успокоил он. – Я разговаривал с ним сегодня. Как вы и просили.
– И? – в голосе послышалось нетерпение.
– Он пока не готов к переезду. Более того, у него, похоже, серьезные отношения с горничной.
Тишина в трубке затянулась. Рощин даже подумал на секунду, что связь прервалась. Но потом Мария Викторовна выдохнула:
– С горничной? Ты серьезно, Аркадий? С какой еще горничной?! Разве все они не разбежались после того, как я уехала?
– Действительно разбежались. Все, кроме одной... Самой новой из тех, кого вы приняли на работу. Ее зовут Лариса, ей лет двадцать три – двадцать пять, из приличной, насколько я понял, семьи, но это не отменяет факта. Она находится здесь с того момента, как вы уехали. Ведет домашнее хозяйство, помогает вашему сыну с реабилитацией, ухаживать за ним. Он мне сам только что признался, что у них большая любовь.
Мария Викторовна произнесла несколько слов, которые в приличном обществе не принято употреблять. Рощин терпеливо ждал, пока она выдохнется.
– Ты должен это прекратить, – наконец сказала Клизма.
– Я и пытаюсь, – ответил Рощин. – Но, Мария Викторовна, ваш сын – взрослый человек. Если начну действовать грубо, он может сделать назло. Тогда мы потеряем его совсем.
– А что ты предлагаешь?
– Действовать мягко. Убеждать, объяснять, подводить к правильному решению. И главное – не торопиться. Продажа дома – это несколько месяцев. За это время многое может измениться. Ваш сын может разочароваться в Ларисе, она может устать от него, или они оба поймут, что будущего у них нет.
– У них нет будущего, – отрезала Мария Викторовна. – Я этого не допущу. Ты понял меня? Любыми средствами, Аркадий. Любыми. Мне нужен сын!
Рощин допил виски и поставил стакан на столик.
– Я понял, – коротко ответил он.
Радости ему это известие не доставило. Он вообще не любил работать с людьми, предпочитал бумаги, счета, недвижимость. С людьми было сложно: они имели привычку чувствовать, любить, совершать глупости. Но выбора у него не было. Контракт есть контракт. И его приходилось отрабатывать.