Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 36
На следующее утро, едва рассвело, капитан Бушмарин, который провел бессонную ночь в раздумьях, как ему лучше поступить, стоял перед дверью кабинета начальника госпиталя. Он все-таки решил предпринять один шаг, не дожидаясь, пока Таисии Петровне устроит ему публичную порку. Лавр Анатольевич при этом боялся своей реакции. Ему даже показалось в какой-то момент, что если Рубцова попробует его оскорблять при подчиненных и коллегах, он достанет табельный пистолет и расстреляет ее перед всеми.
В руке он держал сложенный вдвое лист бумаги – рапорт, написанный от руки, аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Он составлял его довольно долго. Сначала думал. Потом писал. Затем переписывал – вымарывал лишние эмоции, оставляя только суть. В итоге она была довольно проста: «Прошу перевести меня в передовую часть, в распоряжение медицинской службы такого-то соединения, по причине невозможности дальнейшего прохождения службы под командованием м-ра м. сл. Рубцовой Т.П.»
Усы его были при нём – аккуратно подстриженные, расчёсанные, предмет его гордости и, как выяснилось, возможная причина падения. Он провёл по ним указательным и большим пальцами, расправляя, затем подкрутил кончики, прежде чем постучать, – привычный жест, успокаивающий.
– Войдите, – раздался голос из-за двери.
Рубцова сидела за столом. Перед ней стояла кружка с крепким, почти чёрным чаем без сахара – её единственная утренняя роскошь. Она уже переоделась в свежий камуфляж, волосы были убраны, компьютер включён. Увидев Бушмарина, Таисия Петровна не удивилась. Лишь отставила кружку и сложила руки на столе, сцепив пальцы в замок.
– Здравия желаю, – ледяным тоном произнес Гусар.
– Доброе утро, капитан Бушмарин, – произнесла она. – С усами, как я посмотрю. И, судя по выражению лица, с дурными новостями. Спешите мне сообщить, что вы отказываетесь исполнять мой приказ? Правильно ли я вас понимаю?
Лавр Анатольевич прошёл, но садиться не стал. Остановился ровно посередине кабинета, выпрямился, как на плацу, и положил рапорт на край её стола.
– Госпожа майор, – начал он официальным тоном, – я принял решение. Прошу вас завизировать мой рапорт о переводе в другую часть.
Рубцова едва слышно хмыкнула. Она ожидала чего-то подобного. Взяла лист, развернула. Пробежала глазами. Брови её чуть приподнялись – то ли от удивления, то ли от иронии.
– На передовую, значит, собрались, господин капитан, – повторила она иронично. – Поближе к окопам. Подальше от меня. Интересный выбор, Бушмарин. Вы решили, что опасность погибнуть от вражеского дрона для вас предпочтительнее, чем выполнение моего приказа?
– Я решил, что не могу служить под началом человека, который требует от меня отказаться от своих принципов, – ответил Бушмарин. – Это не выбор между войной и миром. Это выбор между честью и подчинением без оглядки на закон.
– Честью, – Рубцова усмехнулась. – Опять вы про честь. Знаете, капитан, я ведь когда-то читала историю русских гусар. Тех самых, на которых вы так любите ссылаться. Известна история, связанная с усами самого знаменитого гусара нашей державы – Дениса Давыдова. После Отечественной войны 1812 года его перевели из гусарского полка в конно-егерскую бригаду. Егерям по уставу усы не полагались, а для гусаров они были важным атрибутом облика. Давыдов отказался сбривать усы и написал письмо императору Александру I, объяснив, что не может выполнить приказ, так как потеря усов для него равносильна потере чести. Император, будучи в хорошем настроении, разрешил Давыдову остаться гусаром и даже вернул ему чин генерал-майора.
– Близко к тексту, – ответил Бушмарин, не понимая, куда она клонит.
– Но вот что интересно, – продолжала Рубцова, откидываясь на спинку стула. – Тот же Давыдов, насколько мне известно, за исключением одного-единственного случая беспрекословно выполнял приказы своего командования. Даже когда они ему не нравились и казались несправедливыми. Потому что понимал: армия держится на дисциплине, а не на личных предпочтениях каждого офицера. Вам так не кажется?
– Мне кажется, Таисия Петровна, – Бушмарин говорил ровно, но в голосе уже звенел металл, – что вы сейчас сравниваете несравнимое. Денис Давыдов воевал с французами. Ему приказывали идти в атаку, отступать, держать оборону. Ему не приказывали сбрить усы, потому что они не нравились командиру полка. Вы же сами привели пример: когда возник вопрос, брить или нет, он обратился прямо к государю-императору.
Рубцова взяла кружку, сделала глоток. Медленно, растягивая паузу. Потом усмехнулась.
– Как забавно, Лавр Анатольевич. А вы, оказывается, еще и очень скромны, раз сравниваете себя с таким великим воином.
Гусар побледнел. Таисия Петровна слишком уж его провоцировала.
– Только скажите мне, господин Бушмарин. Вы-то какое отношение имеете к гусарству?
Хирург промолчал, плотно сжав губы.
– Вы, я смотрю, хорошо подготовились, – сказала Таисия Петровна, возвращаясь к прежней теме разговора. – Рапорт написали с историческими параллелями. Жаль только, что вся эта энергия уходит не на лечение раненых, а на борьбу с собственным начальником. Вы не устали, капитан? Не надоело вам подобной ерундой заниматься?
– Устал, – честно ответил Бушмарин. – Поэтому и пришёл. Предпочитаю уставать в операционной, а не в кабинетах начальника, пытаясь доказать очевидное.
– Ну-ну, голубчик, эдак вы дойдете до того, что обзовете меня круглой дурой.
Лавр Анатольевич снова промолчал, поскольку майор попала в самую точку. Только не так был воспитан Гусар, чтобы оскорблять женщин, даже если они себя ведут самым отвратительным образом.
– И что же, – Рубцова отставила кружку и снова взяла рапорт, – вы действительно готовы променять операционную на окопы? Там, знаете ли, не до хирургии. Там первая помощь, жгуты, эвакуация. Ваш опыт, я бы даже сказала талант, – всё это будет зарыто в землю. Вероятно, в том числе, в прямом смысле. Вы этого хотите?
– Я желаю служить там, где нужен, и под началом того, кого могу уважать, – ответил Бушмарин. – Здесь мои опыт и навыки также востребованы, но уважать мне приказано через унижение. Я этого не принимаю.
Рубцова покачала головой.
– Унижение, – повторила она, растянув гласные. – Какое громкое слово. Вам приказали сбрить усы – и вы уже чувствуете себя униженным. А что бы вы сказали, если бы вам приказали надеть шлем? Или противогаз? Или ходить весь день в бронежилете? Это тоже унижение?
– Это разные понятия, – возразил Бушмарин. – Названные вами вещи призваны спасать жизнь. Уставная обувь, к примеру, предотвращает травмы. Усы же никому не угрожают и ничему не мешают. Вы это знаете. Но просто не можете признать, что ваш приказ в этой части абсурден.
– Абсурден, – Рубцова снова усмехнулась. – Ну-ну. Капитан, вы хотя бы понимаете, что ваш перевод – это Пиррова победа с вашей стороны? Вы уходите, остаётесь при усах, хотя можете оказаться перед лицом смерти, а я остаюсь здесь, с приказом, который никто не выполнил. Это называется «сохранить лицо» – в вашем случае в буквальном смысле.
– Я не думал о том, чтобы кого-то победить, Таисия Петровна. Это вопрос принципа.
– Принципа, – она помолчала, глядя на него с тем самым выражением, которое Бушмарин уже научился распознавать: холодный, оценивающий интерес, смешанный с плохо скрываемым раздражением и в то же время, как ни странно звучит, восхищением. – Знаете, Лавр Анатольевич, вы мне, в сущности, нравитесь. Упрямы и не боитесь отстаивать своё мнение, готовы идти до конца. Это редкие качества. Жаль, что они направлены не в ту сторону.
– Мне жаль, что вы так считаете, – ответил Лавр Анатольевич. – Ну хочу вам напомнить, госпожа майор. Я пришёл не за комплиментами, а за резолюцией.
Он стоял перед ней – высокий, прямой, с горящими глазами и плотно сжатыми губами. Усы его, аккуратные, тщательно ухоженные, казались почти вызывающими в этом кабинете, где всё дышало жёстким порядком.
Рубцова ещё раз посмотрела на рапорт. Потом взяла ручку. Покрутила в пальцах.
– Ну что ж, – произнесла она. – Давайте подведём итог.
Она положила бумагу перед собой на стол, разгладила его ладонью. Жест был медленным, почти ритуальным. Потом взяла ручку – простую, чёрную, казённую, – и сняла колпачок.
– Капитан Бушмарин, – произнесла она, не поднимая глаз, – вы понимаете, что, подписывая этот рапорт, я фактически признаю своё поражение? Вы понимаете, что через день весь госпиталь будет говорить о том, как вы отстояли свои усы перед новым командиром? Сознаёте, что создаёте прецедент, после которого любой служащий сможет оспаривать мой приказ, ссылаясь на ваш пример?
– Мне это вполне известно, – ответил Бушмарин. – Но также понимаю, что вы сами создали эту ситуацию. Я не искал конфликта с вами. Просто не пожелал расставаться с неотъемлемой частью моей внешности.
– Просто не сбрили усы, короче говоря, – заметила она с горькой усмешкой. – Как всё, оказывается, просто.
Рубцова поднесла ручку к бумаге, но остановилась. Подняла глаза на Бушмарина. Взгляд её был странным – не злым, не холодным, а каким-то усталым.
– Последний вопрос, капитан, – сказала она. – Я понимаю, что ответ на него вы уже дали. Но хочу услышать его ещё раз. От вас. Лично. Уверены, что хотите уйти? Передовая – это другое. Там нет ни стерильных операционных, ни нормального света. Там нет Соболева и Жигунова, которые прикроют вам спину. Там только кровь, грязь и бесконечный поток «трёхсотых», которых вы не сможете нормально оперировать, потому что не будет условий.
– Простите, госпожа майор, но откуда вам это все известно? – поинтересовался Гусар.
– Я там была, – спокойно ответила Таисия Петровна. – Во время командировки на Кавказ в начале двухтысячных. Так вы уверены?
Бушмарин встретил её взгляд. В его глазах не было ни колебания, ни злорадства. Только спокойная, усталая решимость человека, который сделал выбор и отступать не намерен.
– Так точно, Таисия Петровна. Я хирург и нужен всюду, где есть пациенты. Если не смогу работать здесь, буду там. Это моё дело. Моё призвание. И я не откажусь от него только потому, что условия будут хуже.
– А как же ваши распрекрасные усы? – спросила она с едва заметной иронией. – Там, на передовой, командиры бывают куда жёстче меня. Вы готовы к тому, что первый же полковник прикажет вам сбрить их, и у вас не будет возможности написать рапорт, потому что вокруг будет передовая, а не госпиталь? Это не говоря уже о том, что условия там порой антисанитарные, и нет возможности ни подстричь, ни разгладить.
– Готов, – ответил Бушмарин. – Но, с вашего позволения, я буду решать эту проблему, когда она возникнет. А пока решаю ту, которая возникла здесь.
Рубцова кивнула.
– Хорошо, капитан. Будь по-вашему.
Она склонилась над бумагой. Ручка зашуршала. Размашистым, крупным почерком, занимая почти четверть листа, она вывела: «Не возражаю. Направить в штаб для принятия решения по существу». Подпись. Дата. Росчерк, похожий на витиеватый след сабельного удара. Протянула рапорт Гусару.
– Держите. Но имейте в виду: я – только первая инстанция. Окончательное решение принимает начальник медицинской службы. Вам придётся отправиться в штаб. Там решат вашу дальнейшую судьбу. И я не уверена, что генерал Стрельников одобрит перевод одного из лучших хирургов госпиталя на передовую из-за... как бы это выразиться... из-за разногласий по вопросу лицевой растительности.
Бушмарин взял рапорт.
– Я готов к этому разговору, – сказал он.
– Вот и хорошо, – кивнула Рубцова. – Потому что беседа эта, возможно, состоится уже сегодня. Я свяжусь со штабом и доложу о вашем рапорте. Думаю, Стрельников захочет выслушать вас лично. Пока можете идти и собирать вещи. Вам сообщат, когда машина будет готова.
– Так точно. – Бушмарин взял рапорт, сложил его вдвое, убрал в нагрудный карман. – Разрешите идти?
– Идите, капитан.
Он развернулся и направился к двери. Уже взялся за ручку, когда Рубцова окликнула его.
– Лавр Анатольевич.
Гусар обернулся.
– Если генерал утвердит перевод, – произнесла она, и голос её прозвучал чуть мягче, чем обычно, – хочу, чтобы вы знали: я не держу на вас зла и уважаю ваше решение. Даже если не согласна с ним.
Бушмарин несколько секунд смотрел на неё. Потом кивнул.
– Я тоже не держу зла, Таисия Петровна, – ответил он. – И я уважаю вас как хирурга. Но как командира – увы. Честь имею кланяться, – он щёлкнул каблуками и вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно – в отличие от вчерашнего хлопка Соболева. Рубцова осталась одна.