Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 34
Онежская повернулась к ней Светлане. Взгляд её стал внимательным, цепким.
– Слушаю тебя внимательно, – сказала она.
– Я работаю в клинике имени Земского не так давно, – продолжила Берёзка. – В отделении неотложной помощи. Года полтора назад наша заведующая, Эллина Родионовна, поделилась историей. Она сказала, что её однажды попросили поехать домой к одному пациенту, и она не смогла отказать. Вообще-то доктор Печерская по частным выездам не ездит, – сами понимаете, она же не на себя работает. Но в данном случае согласилась. Оказалось, у того, кто её пригласил, пиелонефрит, то есть воспаление почки. Она предложила ему поехать в клинику, обследоваться и начать лечение, он отказался. Велел своим подчинённым купить дорогущий УЗИ-аппарат. Это сделали, вы удивитесь, буквально за пару часов. Привезли, настроили даже, – нашли специалиста.
Диагноз доктора Печерской подтвердился, и она сказала, что не сможет ездить домой к пациенту и делать процедуры: уколы прежде всего, ставить капельницы. И рекомендовала делать это всё меня. За эту работу, надо сказать, больной очень хорошо заплатил, я даже смогла купить Артуру новый компьютер, сын был просто счастлив. Так вот, я за всё то время, пока бывала в том особняке, ни разу не слышала, как зовут пациента. Он оставался для меня инкогнито. Подчинённые звали его просто «шеф», – ни имени, ни отчества, ни прозвища. И вот теперь, глядя на вас, я вдруг поняла, с кем тогда имела дело. Это был ваш брат, Фёдор Максимович Байкалов, он же Буран.
После того, как все процедуры закончились, лечение прошло удачно, и надобность в моих услугах пропала, я больше туда не ездила. Но насколько поняла, Эллина Родионовна в тот раз поехала к Бурану потому, что прежде имела с ним знакомство. Иначе бы не согласилась, конечно: её купить невозможно. Сколько ни предложи за частную консультацию, – не поедет, и точка. А тут вдруг сделала исключение. Думаю, не из-за денег, просто…
– Хочешь сказать, что Печерская и мой брат были до этого знакомы?
– Уверена в этом.
– Да, но что нам с тобой это даёт? – развела руками Онежская.
– У неё Эллины Родионовны большие связи, Александра Максимовна. Не только в медицине. Я не знаю точно, почему так, но уверена: Печерская может решить почти любую проблему. Я видела, как к ней приходили разные люди. И как она с ними разговаривала. И к ней прислушивались. Даже те, кого все боятся. Она в своё время сумела стать лучшей подругой Народной артистки СССР Копельсон-Дворжецкой, представляете? А ведь та в старости характер имела, как говорят, несносный. Могла запросто послать куда подальше кого угодно, от чиновника до военачальника. Никого не боялась. И тут вдруг они стали лучшими подругами. Настолько, что Изабелла Арнольдовна даже сделала её своей наследницей.
Онежская смотрела на неё, и в её взгляде читался живой, острый интерес.
– Думаете, – она от волнения снова перешла на «вы», – Печерская может нам помочь?
– Не знаю, – честно ответила Светлана. – Но попытаться стоит. Если ваш брат к ней обращался, значит, в его глазах Эллина Родионовна заслуживает доверия. Может быть, если её попросим, нам поможет? Предпримет что-нибудь.
– Что предпримет?
– Не знаю. Но что-то. В её положении можно многое. Она не просто главный врач, Печерская – уважаемая личность. Про таких говорят: фигура. Такие люди умеют решать вопросы, которые обычным людям не под силу.
Онежская задумчиво кивнула.
– Телефон бы, – сказала она. – Вот в чём проблема. Как нам позвонить? У нас нет ничего.
Светлана вздохнула. Этот вопрос мучил их обеих уже несколько дней. Телефон в камере – недостижимая роскошь. Надзиратели не дадут. У них инструкции, правила и запреты. Можно попробовать обойти их посредством взятки. Но откуда взяться деньгам у людей, лишённых всего?
– Я думала об этом, – сказала Берёзка. – Надзиратели не помогут – им это не нужно, лишние проблемы на голову из-за копеек. Но… есть другие адвокаты. Не только наш Факторович, который уже показал, что ему на нас глубоко наплевать.
– Кто?
– У Зульфии есть адвокат. Молодой парень, приходит каждый день. Может быть, если попросить…
– Не надо, – перебила Онежская. – Не впутывайте чужих людей. Это опасно – для них и для нас. Мы не знаем, кому можно доверять, а кому нет. Один неверный шаг, и нам добавят к сроку каждой ещё несколько лет. Назовут это организацией преступного сообщества или ещё как-то. От этой Яровой можно ожидать чего угодно. Роет землю носом, как пёс.
– Тогда что делать? – растерянно спросила Светлана.
– Будем ждать, – сказала Александра Максимовна твёрдо. – Ждать и надеяться. Пока это всё, что мы можем.
Она замолчала, выпрямилась, закрыла глаза. Лицо её приняло спокойное, почти отстранённое выражение. Словно она молилась – только не Аллаху, как Зульфия, и не в пустоту, как Лена, а чему-то своему, глубоко личному, что хранилось в ней долгие годы.
Светлана сидела рядом и смотрела на неё. На эту удивительную женщину, которая в свои годы, в тюремной камере, среди чужих людей, сохраняла достоинство и спокойствие. На её прямую спину, на аккуратно уложенные седые волосы, на руки, сложенные на коленях – спокойно, по-старушечьи, но в то же время с какой-то внутренней силой, которую не могли сломить ни железные двери, ни бетонные стены.
И думала: может быть, у них действительно есть шанс. Может быть, не всё потеряно.
За окном темнело. Кусочек неба, видимый через частую сетку, становился фиолетовым, потом синим, потом чёрным – глубоким, бесконечным, усыпанным редкими звёздами, которых отсюда всё равно не разглядеть. Где-то там, на воле, шла обычная жизнь. Люди спешили по делам, зажигали свет в окнах, ужинали семьями, смотрели телевизор, ссорились и мирились. Кто-то рождался. Кто-то умирал. Кто-то влюблялся. Кто-то разводился. А здесь, в камере № 317 следственного изолятора, две женщины сидели на жёстких нарах и ждали, когда их наконец выпустят, потому что обе ни в чём не виноваты.
Между завтраком и прогулкой, между обедом и ужином, между отбоем и новым подъёмом тянулись долгие часы пустоты. Их нужно было чем-то заполнять. Иначе можно было сойти с ума.
Нина Петровна заполняла их воспоминаниями. Каждый вечер, перед отбоем, она садилась на верхних нарах, свешивала ноги вниз и начинала говорить про школу. Про своих учеников. Про то, как Вовочка Сидоров однажды принёс на урок лягушку и подложил её в рюкзак соседке по парте. Про то, как Леночка Корзухина, – не та самая, которая сейчас сидит в этой же камере, другая Лена, – написала сочинение про Великую Отечественную войну так, что весь класс плакал. Или как однажды она задала своим «милым балбесам» учить стихотворение наизусть. Нина Крищанович встала около парты и так его рассказала, что все тридцать человек слушали, затаив дыхание, а Нина Петровна, расчувствовавшись, поставила ей в разных клетках классного журнала три «пятёрки» по литературе: за чувство, толк и расстановку. Дети потом ахнули: «А что, так можно было?!» «Ну конечно да», – ответила на эмоциях учитель. Правда, больше никто этого успеха не повторил.
Нина Петровна помнила каждого, кто у нее учился, по имени и фамилии. Начиная от тех, самых первых, которых, недавняя выпускница педагогического института, сама боялась, как огня. И заканчивая теми, кто недавно вместе с ней слушал на торжественной линейке последний звонок.
– Я никогда их больше не увижу, – говорила она, и голос её дрожал. – Никогда. Понимаете? Даже если меня выпустят, уже не смогу работать. С такой статьёй в школу не берут. А без нее я никто. Не знаю, кем буду…
Зульфия заполняла пустоту молитвами и ожиданием. Она молилась пять раз в день, поворачиваясь лицом к стене, потому что кибла – направление на Мекку – отсюда было не определить, и она просто выбрала стену, которая казалась ей самой правильной. Она ждала новостей о тётке, которая пропала вместе с деньгами и с надеждой на то, что Зульфию оправдают.
– Она обещала, – говорила женщина, и в её миндалевидных карих глазах застывало удивление, которое уже начинало переходить в отчаяние. – Она сказала: «Зульфия, не бойся, я всё улажу». Улетела и больше не звонит. Ничего не передаёт. Я не знаю, что делать.
Лена молчала. И это молчание было страшнее любых слов. Она не рассказывала о себе. Никогда. Нина Петровна как-то попыталась спросить, как её зовут – полностью, с отчеством. Лена посмотрела на неё пустым взглядом и отвернулась. Не ответила. С тех пор к ней не лезли. Сидела, смотрела в стену, иногда лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Не жаловалась, не плакала, не молилась. Просто существовала – как предмет, как мебель, как часть камеры, которую никто не замечает, пока не нужно передвинуть.
– Что с ней? – спросила однажды Онежская тихо, кивнув в сторону Лены.
– Никто не знает, – ответила Светлана. – По документам – тяжкий вред здоровью. Ударила ножом сожителя. Не насмерть, но тяжело. Он её избивал годами, говорят. В тот раз особенно сильно. Она взяла нож и просто... щёлкнуло в мозгу. Защищалась. Но прокуратура говорит – превышение пределов допустимой самообороны… – Берёзка скрипнула зубами от досады. – По их мнению, очевидно, ей следовало сначала дождаться, пока он ее инвалидом сделает, а потом уж отбиваться начинать.
Онежская долго смотрела на Лену. На её тонкую шею, на острые ключицы, выступающие из-под казённой робы. На руки – бледные, с синими прожилками вен. На кисти, которые однажды сжали нож.
– Ей сколько?
– Двадцать четыре.
Онежская не нашлась, что сказать.
Светлана заполняла пустоту рассказами о сыне. Это были её единственные минуты, когда она улыбалась.
– Я так по нему скучаю, – говорила она, глядя в потолок, на котором трещины складывались в причудливые узоры, похожие на карту неизведанной страны. – Хороший мальчик. Учится на четвёрки и пятёрки. Математику любит, английский терпеть не может. Говорит: «Мама, зачем мне этот английский, я в России живу». А я ему: «А вдруг ты за границу поедешь?» А он: «Не поеду».
Она улыбалась воспоминаниям. Улыбка была тёплой, живой – такой, какой Светлана бывала только тогда, когда речь заходила о сыне. В эти минуты она забывала, где находится, и становилась просто была матерью, которая рассказывает о своём ребёнке.
Рассказывала про первую двойку по русскому языку – диктант, в котором Артур сделал двенадцать ошибок, потому что думал о предстоящем матче по футболу. Про первого учителя – молодую девушку, которая плакала вместе с родителями на первом собрании. Про первую любовь – девочку Катю из параллельного класса, которая жила через два дома и каждое утро ждала Артура у подъезда, чтобы идти в школу вместе.
Но улыбка быстро угасала, потому что реальность возвращалась. Стены, решётки, запахи… И самое страшное – никакой возможности достучаться до внешнего мира, чтобы позвать на помощь. И всё то время, пока они терзались мыслями о своем будущем, адвокат Факторович, про которого обе подследственные отзывались далеко не лучшим образом, буквально места себя не находил, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто сможет помочь.
Он кому только не звонил, кому только не уговаривал, но все его слова ударялись, словно об стенку горох. Многие из тех, к кому обращался Артем Аркадьевич, прекрасно были осведомлены, кто за ним стоит. Но именно это обстоятельство не помогало, а все только усложняло. Большинство из тех, кто раньше с легкостью шел на контакт, теперь отказывались общаться. Они боялись, что каким-то образом правоохранительная система установит их связь с Бураном. И тогда пиши пропало. Ведь у каждого было рыльце в пушку. Но прежде это обстоятельство их почему-то не тревожило, а теперь вдруг все ушли в отказ.
Лишь один по секрету признался Факторовичу. Мол, времена нынче очень тревожные, опасные. Лучше быть лояльным к тем, кто стоит у руля, чем к тем, кто делает всё то же, но пребывая в глубокой тени.
– Вы не боитесь, что мой клиент узнает о вашем отказе и предпримет меры? – не выдержал и спросил Артем Аркадьевич.
Его собеседник побагровел от гнева и приказал адвокату немедленно убираться прочь. Произнеся слова извинений, Факторович быстренько подхватил свой шикарный кожаный портфель и вышел из высокого кабинета. Он вернулся к себе, налил из хрустального графина коньяка и, прежде чем выпить, задумался. Очень хотелось прямо сейчас купить билет до Стамбула, оттуда махнуть в Тель-Авив. «Ну зачем мне весь этот тухес? – задался он мучительным вопросом. – Кручусь, как белка в колесе. Как какой-нибудь жалкий поц. Оно мне надо? Я что, с мозгами поссорился? Или у меня нет денег, чтобы так себя вести?»
С другой стороны, он понимал одну простую вещь. Простую и тяжелую, как ярмо на шее: В какую бы страну мира он ни убежал, длинные руки Бурана его везде отыщут. Потому, так и не притронувшись к янтарной жидкости, адвокат решил поехать к своему главному клиенту и признаться в своей полной ничтожности и отсутствии возможностей чем-либо помочь и Березке, и Александрой Максимовне Онежской.
Выйди из кабинета, он остановился напротив стола своей очаровательной секретарши модельной внешности, печально посмотрел на нее и сказал:
– Улыбайтесь… завтра будет еще хуже…