Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 33
Доктор Соболев шёл к кабинету начальника госпиталя с тем особым чувством, какое бывает у человека, принявшего трудное, но необходимое решение. Он знал, что разговор будет неприятным. Был уверен, что рискует навлечь на себя гнев женщины, которая за несколько дней пребывания в части успела перессориться с половиной личного состава. Но молчать дальше было нельзя. То, что происходило между Рубцовой и Бушмариным, перерастало из личного конфликта в проблему, затрагивавшую весь хирургический корпус.
Утро выдалось пасмурным. Серое небо, низко нависшее над крышами, обещало дождь, и ветер, порывами налетавший с востока, бросал в окна мелкую водяную пыль. Соболев раскрыл дверь в административный корпус, миновал пост дежурного и остановился перед дверью с новой табличкой «Начальник госпиталя м-р мед. сл. Рубцова Т.П.». Табличка была привинчена ровно – Свиридов постарался, проконтролировал, чтобы плотник не халтурил на этот раз.
Дмитрий постучал.
– Войдите, – раздался низкий грудной голос.
Соболев открыл дверь и вошёл. Кабинет, ещё недавно бывший складом расходных материалов, преобразился до неузнаваемости. Мебель – новенькая, только что со склада, расставленная по-военному чётко: письменный стол у окна и к нему приставлен небольшой, для совещаний, два стула для посетителей, шкаф с папками, сейф в углу. У столика в углу – портативная радиостанция, на столе – ноутбук в защищённом чехле, стопка документов, канцелярский стакан с ручками. На стене – схема госпиталя, приколотая кнопками к старой штукатурке. Ничего лишнего. Только работа. Никаких личных вещей или даже просто фотографий в рамочке. Ощущение складывалось такое, что человек, который здесь находится, может собраться в пять минут и уйти, не оставив следов.
Рубцова сидела за столом, склонившись над какими-то бумагами. На ней был всё тот же полевой камуфляж, волосы старательно зачёсаны. При виде Соболева она оторвалась от документов и выпрямилась.
– Дмитрий Михайлович, – сказала она без удивления, словно ждала его визита. – Проходите, садитесь. Что-то случилось?
Соболев не сел. Он остался стоять у двери, выпрямившись, заложив руки за спину. Лицо его было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который редко вспыхивал у этого уставшего, вечно невыспавшегося человека. Но уж если вспыхивал, тушить его было поздно.
– Таисия Петровна, – начал он, – я пришёл поговорить о капитане Бушмарине.
Рубцова откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.
– Я почему-то так и подумала, – хмыкнула она без улыбки. – Что именно вас тревожит?
– Меня интересует, – произнёс Соболев, – на каком основании вы требуете от Лавра Анатольевича сбрить усы.
В кабинете повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как за окном, вдалеке, работает генератор – мерно, басовито, с лёгким перебоем на четвёртом такте.
– На основании моего приказа по госпиталю, – ответила Рубцова ровно. – Вы ознакомились с этим документом, товарищ Соболев, как и весь личный состав. Приказ подписан, зарегистрирован, доведён до сведения. Какие ещё основания вам нужны?
– Мне нужны законные основания, – Соболев не повысил голоса, но тон его стал твёрже. – Я внимательно перечитал Устав внутренней службы. От первой до последней страницы. Там нет ни одного пункта, который прямо запрещал бы военнослужащему носить усы. Там сказано об опрятном внешнем виде. О чистоте. О единообразии. Но слово «усы» в уставе не упоминается ни разу. Как, впрочем, и слово «борода». Устав требует, чтобы лицо было чисто выбрито, – это я видел. Но «чисто выбрито» не означает «без усов». Усы могут быть аккуратно подстрижены, и лицо при этом остаётся чисто выбритым в области щёк и подбородка. Лавр Анатольевич бреется каждый день. Его усы аккуратны. Он опрятен. Форма на нём сидит идеально. Так в чём же нарушение?
Рубцова слушала молча, не перебивая. Лицо её оставалось бесстрастным, как у карточного игрока, который держит козырь в рукаве и ждёт, когда противник выложит все свои карты.
– Вы закончили? – спросила она, когда Соболев умолк.
– Почти. Я хочу понять логику вашего решения. Потому что, честно признаться, её в упор не вижу. Если капитан Бушмарин нарушает какой-то конкретный пункт устава – назовите его. Если у вас есть иные основания – озвучьте их. Но требовать от офицера изменить внешность только потому, что вам так захотелось, – это, простите, не по-командирски.
Рубцова усмехнулась – одними уголками губ, холодно.
– Не по-командирски, значит, – повторила она. – А вы, коллега, давно решаете за меня, что по-командирски, а что нет?
– Я не решаю за вас, а задаю вопрос. Как офицер – офицеру. Как заведующий хирургическим отделением – начальнику госпиталя. – Соболев сделал шаг вперёд и опёрся руками о край её стола. – Таисия Петровна, Лавр Анатольевич – один из лучших хирургов в этом медицинском учреждении. Он спасает людей каждый день. Работает на износ и притом не жалуется, не просит поблажек, не уклоняется от самых тяжёлых случаев. И единственное, в чём вы его обвиняете, – это усы. Усы! Вы готовы отстранить его от операций, объявить выговор, унизить перед всем коллективом – из-за усов. Вы понимаете, как это выглядит со стороны?
– И как же? – Рубцова прищурилась.
– Это выглядит как личная неприязнь, – Соболев произнёс эти слова медленно, словно кладя гирьки на весы. – Как желание сломать человека, который не прогнулся перед вами при первой встрече. Как женский каприз. Как... – он запнулся на секунду, – поведение человека, который не умеет командовать иначе, кроме как через унижение подчинённых.
– Осторожнее, майор, – голос Рубцовой стал тише, но от этого прозвучал опаснее.
– Нет, – ответил Соболев. – Я скажу то, что думаю. Потому что если промолчу сейчас, завтра вы возьмётесь за кого-то ещё. За Жигунова. За Прошину. За Глухарёва. За меня. Вы требуете единообразия? Хорошо. Но усы – не нарушение единообразия. Это не клоунский нос, не татуировка на лице, не розовые волосы. Это традиция. Офицерская традиция, которая насчитывает столетия. И вы это знаете не хуже меня.
Рубцова встала. Медленно, тяжело, как крупный зверь из берлоги. Теперь они стояли почти вровень, разделённые только столом. Её глаза, серо-стальные, смотрели на него не мигая.
– Дмитрий Михайлович, – произнесла она, – давайте проясним ситуацию, раз вы заговорили об уставе. Устав внутренней службы: «Прическа военнослужащего, усы, если они имеются, должны быть аккуратными, отвечать требованиям гигиены и не мешать использованию средств индивидуальной защиты и ношению снаряжения». Военнослужащий обязан «беспрекословно выполнять приказы командиров и начальников». Вы знаете эти пункты не хуже меня. Так вот, я – начальник. Я установила правила внутреннего распорядка во вверенном мне госпитале. Среди этих правил – требование к внешнему виду. И пока я здесь командую, это требование будет действовать. Ясно?
– Нет, не ясно, – Соболев выпрямился и скрестил руки на груди. – Потому что правила внутреннего распорядка не могут противоречить уставу и законодательству. А в уставе, я повторюсь, нет запрета на ношение усов. Вы сами только что сказали: «отвечать требованиям гигиены…» За своими усами Бушмарин ухаживает, как за экзотическим растением. Потому ваше требование – не пункт устава, а личное пожелание. И вы не имеете права требовать от подчинённых его исполнения под угрозой дисциплинарного взыскания.
– Моё личное пожелание, – Рубцова выделила это слово с нажимом, – является приказом. А приказы в армии не обсуждаются. Они исполняются. Вы, как заведующий отделением и бывший исполняющий обязанности начальника госпиталя, должны это понимать лучше других.
– Приказы должны быть законными, – парировал Соболев. – Если приказ незаконен, подчинённый имеет право его не выполнять. И более того – командир, отдавший незаконный приказ, подлежит ответственности. Это тоже есть в уставе. Процитировать номер статьи?
Рубцова сверкнула глазами.
– Вы мне угрожаете, Соболев? – спросила она, и в голосе её зазвучал металл.
– Ни в коем случае. Я констатирую факт. Ваш приказ в части, касающейся обязательного бритья усов, не имеет под собой законных оснований. Вы не можете сослаться ни на один пункт устава, который его подтверждает. Вы не можете привести ни одного нормативного акта, в котором слово «усы» упоминается как нарушение. Значит, это не приказ, а ваша личная прихоть. Таковая же, прикрытая погонами, – это не командование, а самодурство!
В кабинете снова повисла тишина, но теперь она была другой: наэлектризованной, готовой взорваться в любую секунду. Рубцова смотрела на Соболева в упор. Лицо её не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, глубоко запрятанное.
– Самодурство, значит, – повторила она. – Интересно. И кто же я, по-вашему? Самодура? Или, может быть, мужененавистница?
Соболев не отвёл взгляда.
– Я этого не говорил. Но раз вы сами затронули эту тему...
– Продолжайте.
– Хорошо. Я продолжу, – он расправил плечи. – Таисия Петровна, вы требуете от женского персонала не носить косметику. Это разумно: операционная, гигиена, стерильность. Вы требуете носить уставную обувь вместо кроссовок. Это тоже объяснимо: дисциплина, единообразие, безопасность. Но когда вы берётесь за усы капитана Бушмарина, которые никому не мешают, аккуратны и являются его личной гордостью, – у меня возникает вопрос: почему именно это? Ради чего вы так настойчиво, так... ожесточённо преследуете его?
Рубцова молчала. Соболев продолжал:
– Я наблюдал за вами все эти дни. Вы профессиональны. Знаете своё дело. Вы приняли госпиталь в тяжёлом состоянии и пытаетесь навести порядок. Я это ценю. Правда. Но в отношении Бушмарина – и вообще в отношении мужчин – вы ведёте себя иначе. Вы словно заранее ждёте от них сопротивления. Словно видите в каждом мужчине врага, которого нужно сломать прежде, чем он сделает это с вами. Это не командование, а что-то другое. Личное.
– Вы закончили? – спросила Рубцова. Голос её прозвучал глухо, словно из-за закрытой двери.
– Закончил.
– Тогда слушайте сюда, – она шагнула вперёд, выходя из-за стола. – Я здесь начальник. Не вы. Я принимаю решения. Не вы. И если я решила, что внешний вид военнослужащих должен соответствовать определённым стандартам, – значит, он будет им соответствовать. Без обсуждений. Без апелляций к истории гусар и драгун. Без ваших психологических изысканий. Вы меня поняли?
– Я вас понял, – ответил Соболев. – Но категорически не согласен и оставляю за собой право подать рапорт вышестоящему командованию о неправомерности ваших требований.
– Подавайте, – отрезала Рубцова. – Хоть самому, – она показала глазами на потолок. – А пока вы не подали, будьте добры выполнять приказы и не подрывать мой авторитет перед подчинёнными. В противном случае сама буду вынуждена принять меры и в ваш адрес. Вы мне нужны как хирург, но не как адвокат Бушмарина. Всё. Разговор окончен. Свободны.
Соболев несколько секунд смотрел на неё. Потом покачал головой.
– Знаете, что самое печальное? – сказал он. – Вы действительно отличный врач. Я видел ваши руки, видел, как оперируете. У вас талант. Но вместо того, чтобы объединять людей вокруг себя, всех расталкиваете и заставляете бояться. Страх – плохой помощник. Особенно в здешних условиях.
– Я не нуждаюсь в ваших советах, – оборвала его Рубцова. – Покиньте кабинет. Немедленно.
Соболев развернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что задребезжало стекло в оконной раме, а со стены слетела и упала на пол схема госпиталя.
Рубцова осталась одна. Она постояла несколько секунд, глядя на упавшую схему, потом нагнулась, подняла её, положила на стол. Руки дрожали. Не от гнева – от того, что Соболев, сам того не зная, попал в точку. В то самое место в душе, которое она двадцать пять лет носила в себе, как осколок, слишком глубоко засевший, чтобы его можно было извлечь.
Таисия Петровна медленно опустилась на стул. Откинулась на спинку. Закрыла глаза. Перед внутренним взором, как всегда в минуты сильного напряжения, всплыла картина, которую она давно научилась загонять в самые дальние углы памяти, но которая неизменно возвращалась – стоит только кому-то задеть это больное место.
...Май, 2002-й год. Госпиталь в Моздоке. Вторая командировка на Кавказ. В госпитале служил начальником приёмного отделения майор Кораблёв – мужчина лет сорока, видный, с холёными усами, которые он отращивал годами и невероятно ими гордился. Они были его визитной карточкой: густые, пшеничного оттенка, лихо закрученные вверх, словно у циркового фокусника. Он их холил, подстригал, смазывал каким-то специальным воском и при каждой возможности смотрелся в зеркальце, которое носил в нагрудном кармане.
Кораблёв был хирургом посредственным, но держался на своём месте благодаря умению вовремя поддакнуть начальству и списать недостачу. Молодую Таисию, попавшую в его подчинение, он встретил с усмешкой: «Женщина в хирургии – это нонсенс. Будешь у меня на подхвате, поняла?»
Она поняла. И стиснула зубы.
Три месяца терпела его шуточки. Его снисходительный тон и отвратительные замечания, что бабе не место у операционного стола. Держалась, потому что работала на износ: раненые шли потоком, и каждая пара рук была на вес золота. Сутками стояла на операциях. Иногда вместе с Кораблёвым, чаще отдельно, потому что начальник отделения предпочитал проводить время в ординаторской с чаем и пасьянсом или в подсобке с какой-нибудь медсестричкой, поддавшейся на его чары.
А потом случилось то, что разделило её жизнь на «до» и «после».
Однажды ночью привезли партию раненых – семнадцать человек, все в крови, в грязи, с осколочными и пулевыми ранениями разной степени тяжести. Хирургов не хватало. Таисия позвала Кораблёва. Тот, недовольный, что его оторвали от отдыха, явился в операционную, но вставать к столу не спешил. Вместо этого подошёл к ней – тогда ещё молодой, стройной, с пылающими от бессонницы глазами, – и сказал, негромко, чтобы слышала только она:
– Знаешь, что, Рубцова? Ты у меня засиделась. Пора бы тебе и честь знать. Или мы будем по-хорошему, а если не хочешь – завтра напишу рапорт, что ты завалила операцию. И поверь, мне поверят, а не тебе. Потому что ты – никто. А я – майор медицинской службы с двадцатилетним стажем. Улавливаешь?
Она уловила. Молча встала к столу. Оперировала – одного, второго, третьего. А Кораблёв периодически приходил, вставал рядом, покручивая ус, и делал замечания – ехидным, ленивым голосом, который пробирал до костей. Таисия работала почти до утра, спасая людей. Когда последний «трёхсотый» был ушит, забинтован и отправлен в палату, начальник подошёл к ней, пока мыла руки, и положил ей тяжёлую ладонь на плечо. Пальцы сдавили так, что врач поморщилась.
– Ну что, Рубцова, – сказал он почти ласково, – хорошая из тебя хирург получилась. Прямо скажем, отличная. Но баба ты всё равно никакая. Фигура как у борца, лицо как у училки, и характер ещё хуже. Кому ты такая нужна? А ведь могла бы быть помягче, и я бы тебя здесь оставил. Но нет – будешь характер показывать. Так что пеняй на себя. Завтра же напишу рапорт.
Она стряхнула его руку с плеча. Молча. Не сказала ни слова.
А на следующий день он действительно выполнил свою угрозу, и ей пришлось уйти. Не из госпиталя вообще – события разбрасывали и собирали людей, словно карточную колоду, – но из его отделения. Перешла в другое, потом её перевели в другую часть, потом – в третью. След Кораблёва затерялся где-то в прошлом, но не в памяти. Она запомнила его навсегда. Его усы. Ядовитую ухмылку, самодовольство и власть.
С тех пор каждый раз, когда она видела мужчину с усами, внутри неё словно замыкало какую-то цепь. Таисия Петровна не просто не любила эту деталь внешности, – на дух не выносила, потому что усы стали для неё символом мужского самодовольства и того, как «представитель сильного пола» может унизить женщину, прикрываясь званием и опытом.
Конечно, никто в госпитале не знал этой истории, включая Соболева и Бушмарина. Они видели только внешнее: грубую, жёсткую женщину, которая почему-то ополчилась на безобидные усы. Они не знали, что это не каприз, а её личная битва с прошлым, которую она так и не смогла выиграть. Единственным способом справиться с ним было – заставить других мужчин убрать то, что для неё стало символом унижения.
Рубцова открыла глаза. За окном начинался дождь – мелкий, противный, барабанивший по жестяной крыше. Посмотрела на свои руки – большие, крепкие, со старым шрамом от осколка. Они спасли сотни жизней, но некому было их согреть в редкие минуты покоя.
Таисия Петровна понимала, что Соболев прав с точки зрения закона, устава, здравого смысла. Усы не нарушали дисциплину и не мешали работе. Её приказ не имел законных оснований, и если Дмитрий действительно подаст рапорт наверх, ей придётся объясняться. Возможно, даже отменять приказ. Но отступить сейчас означало проиграть. Бушмарину. Соболеву. Всем мужчинам, которые когда-либо смотрели на неё свысока.
Этого она позволить себе не могла.
Рубцова встала, подошла к окну. За стеклом виднелся двор. Несколько санитаров под накрапывающим дождём перегружали коробки с расходными материалами. У въездных ворот дежурный инструктировал караульного. Всё шло своим чередом. Госпиталь жил, работал, спасал людей. И она была его начальником. Тем человеком, который отвечает за всё.
Где-то в глубине души Таисия Петровна понимала: рано или поздно придётся уступить. Не потому, что Соболев прав, – хотя да, но это лишь половина правды. А потому, что важнее всего раненые, и никакие разборки среди докторов не должны на них повлиять.
Но не сегодня. Сегодня она ещё держала оборону. Рубцова отошла от окна, села за стол и взялась за документы. Работа помогала отвлечься. Это теперь ей было жизненно необходимо: мысли о Кораблёве, если дать им волю, могли завести слишком далеко. В такие закоулки памяти, куда она не заглядывала годами.
Дождь за окном усилился. Где-то вдалеке глухо ухнуло – не то гром, не то арта напомнила о себе. Таисия Петровна Рубцова взяла ручку, пододвинула к себе очередной рапорт и начала читать. Лицо её было бесстрастным. Никто, заглянувший в этот момент в кабинет, не увидел бы в нём ничего, кроме жёсткой, волевой женщины, привыкшей командовать.
Никто не увидел бы той девушки, которая когда-то стояла у операционного стола под взглядом человека с пшеничными усами и мечтала только об одном: чтобы он замолчал. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду. Заткнулся и оставил её в покое.