Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 32
После того разговора, раскрывшего для Берёзки главные тайны Онежской и ее брата Федора, прошло несколько часов. Светлана, не находя себе места на жёстких нарах, спустилась вниз.
– Александра Максимовна, можно?
– Да, пожалуйста.
– Вероятно, меня покажусь вам глупой, уж простите, но поскольку у нас с вами один адвокат Факторович, получается, его нанял защищать нас ваш брат?
– Да, именно так.
– Вы с ним общались?
– Звонила. Он приезжал один раз. Сказал, что ситуация сложная, нужно время, а потом, знаете ли, как-то… словно пропал. Я пробовала снова к нему обратиться, но мне запретили. Сказали: жди, пока вызовут. Только отчего-го господин защитник не появляется больше. Вероятно, занят кем-то более важным.
«Скорее всего, он нас попросту бросил», – подумала Светлана, но вслух ничего не сказала. Она слишком хорошо знала эту породу – адвокатов, которые берутся за громкие дела, а когда понимают, что дело пахнет керосином, исчезают в неизвестном направлении. Деньги уже получены, а совесть – это такой орган, которым можно и пожертвовать. Берёзка проходила это однажды, когда по молодости пыталась вызволить мужа Семёна из-под ареста. Прощелыга адвокат деньги взял, потом делал вид, что суетится, но на самом деле пальцем об палец не ударил. Из-за этого Семёну влепили срок. Правда, тогда обошлось условным.
«Всё-таки не понимаю, – подумала медсестра. – Ладно я, меня, положим, Факторовичу защищать особого резона нет, я так, попутный ущерб. Но Онежская… ведь её брат очень влиятельный человек!»
– А как же Буран? – продолжила допытываться Берёзка. – Он знает, что вы здесь?
– Конечно да, – ответил Александра Максимовна. – Перед тем, как меня сюда отвезли, я успела с ним поговорить. Правда, обманула Яровую и сказала ей, что буду общаться с адвокатом, сама же набрала номер Фёдора. Он обещал помочь. Видимо, пытается действовать через адвоката, только не знает, что тот ничего не делает. Или же… – она вдруг печально вздохнула.
– Почему?
Онежская посмотрела на свои руки. Старые, с набухшими венами, с чуть искривлёнными суставами на пальцах. Руки, которые когда-то гладили по голове маленького Федю.
– Потому что однажды, много лет назад, я сама от него отказалась, заявив, что мне брат-уголовник не нужен, – сказала она тихо. – И он имеет полное право поступить так же.
Светлана взяла её руку.
– Ну что вы, Александра Максимовна, – сказала мягко. – Кровь – не вода. Он обязательно вытащит вас отсюда.
– Не вас, а нас, – уверенно произнесла Онежская. – Мы вместе с тобой плывём в этой лодке, и одна, без тебя, я никуда не поеду.
– Спасибо, – ощутив, как ком подкатил к горлу, сказала медсестра.
В камере было тихо. Нина Петровна пошевелилась во сне, что-то пробормотала – неразборчиво, жалобно. Зульфия закончила молитву и сидела с закрытыми глазами. Лена по-прежнему смотрела в стену. И две женщины на нижних нарах, как два последних листа на осеннем дереве, которым ветер сулил скорое и неизбежное падение. Часы тянулись. Один за другим. Похожие, как близнецы, которые специально надевают одинаковую одежду, чтобы их нельзя было различить.
Подъём в шесть утра. Сначала – громкий лязг открываемых замков, потом – нестройный топот ног по коридору, потом – крики надзирателей: «Подъём, подъём, граждане подследственные!» Понукания эти были лишними – никто не спал так крепко, чтобы не проснуться от первого же звука. В СИЗО сон чуткий, поверхностный. Светлане казалось, что здесь она вообще потеряла возможность спать, стала просто проваливаться на несколько часов в темноту, откуда её вытаскивает любой шорох.
Перекличка. Строиться в камере, называть свою фамилию, номер дела. Надзиратель сверяется со списком, ставит галочки. Никто не сбежал. Никто не умер за ночь. Всё в порядке, всё по графику.
Завтрак. Жидкая каша – овсяная или пшённая, без разницы, она всё равно на вкус как картон. Кусок хлеба серого, тяжёлого, с кисловатым привкусом. Чай в жестяной кружке – горячая вода цвета охры, с одним пакетиком заварки на несколько человек. Хотя этот напиток – ритуал. Его пьют медленно, смакуя каждое подобие вкуса. Он согревает, даже когда не сладкий, а таковым здесь бывает редко, разве что в передаче окажется сахар.
Прогулка. Полчаса во внутреннем дворике, обнесённом высокой стеной с колючей проволокой. Небо в клетку – проволока режет его на мелкие кусочки. Можно ходить по кругу, стоять на месте у стены или смотреть на облака и вспоминать, как когда-то давно, в другой жизни, ты стояла на балконе своей квартиры и пила кофе. Двор маленький, человек на десять. Гуляют по очереди – камера за камерой. Светлана любила эти полчаса. Воздух, пусть и холодный, пахнущий бензином и сыростью, всё равно был лучше спёртого воздуха камеры.
Обед. Суп – лапша с плавающими в нём редкими кусочками картошки и, кажется, курицы. Второе – каша гречневая или рисовая, иногда макароны. Компот из сухофруктов, в котором больше воды, чем самих фруктов. Нина Петровна каждый раз возилась с компотом, вылавливая крупинки сладости на дне кружки. Говорила, что это напоминает ей детство.
Ужин. Повторение завтрака, только без каши – хлеб, чай, иногда кусочек масла или сыра, если камера «послушная». Надзиратели распределяли такие «премии» по своему усмотрению. Камера №317 была послушной – в ней, после того как убрали Тоню Комбайн, не скандалили, не дрались и не жаловались. Поэтому иногда перепадало. Маленький кусочек масла, который делили на крошечные ровные части.
Отбой в десять вечера. Тусклый свет выключают, оставляют только ночник – маленькую лампочку под потолком, которая горит всю ночь. Её свет падает на лица, делая их бледными, почти прозрачными. В этом свете все кажутся одинаковыми: без возраста, без истории, без будущего.
И между этими событиями – долгие часы пустоты, которые нужно было чем-то заполнить. Светлана заполняла их разговорами о сыне. Она могла говорить об Артуре бесконечно – о его привычках, смехе, о том, как морщит нос, когда не хочет есть суп. О том, как он однажды получил двойку и удалил приложение из телефона, думая, что и плохая оценка вместе с ним исчезнет, а потом его пришлось восстанавливать. О том, как научился завязывать шнурки – сам, без помощи, потому что хотел казаться взрослым.
– Он быстро растёт, – говорила Берёзка, глядя в потолок. – Он уже почти взрослый. Понимает всё. Я не знаю, что сейчас думает. Боится ли за меня. Ненавидит ли. Может, думает, что я его бросила. Оставила с чужим человеком. То есть Борис, конечно, хороший, но последние месяцы Семён так сильно влиял на Артура… Я даже не попрощалась как следует.
Она замолкала, сжимала зубы, чтобы не расплакаться. Делать этого в камере было нельзя – слёзы показывали слабость, а она здесь приравнивалась к смерти. Не физической, конечно, но той, другой – когда тебя перестают уважать, когда ты становишься мишенью для тех, кто сильнее.
Онежская слушала. Не перебивала, не утешала пустыми словами. Иногда кивала, иногда вздыхала. Светлане этого было достаточно – знать, что её слышат, и боль не уходит в пустоту, а находит отклик.
– А вы? – спросила однажды Берёзка. – Вы никогда не рассказывали о себе. Только о брате.
Онежская долго молчала. Потом начала – медленно, с паузами, как будто собирала разбежавшиеся воспоминания в одну нить.
– Я прожила долгую жизнь. Но последняя четверть века для меня самая счастливая, потому что, не родив собственного ребёнка, занималась воспитанием Ларисы. Она по крови моя племянница, до недавнего времени думала, что я её бабушка. Но для моего сердца эта девочка – родная дочь, которую люблю без памяти. И мне очень хочется, чтобы у нее всё было хорошо. Знаете, Светлана, когда она впервые познакомила меня с Никитой Граниным, я, грешным делом, навела о нём справки. Узнала много чего… Про то, что был когда-то мажором, сыном Волховского мэра – редкого коррупционера, что построил себе благодаря связям отца карьеру в медицине. Стал сначала заведующим отделением неотложной помощи, а потом даже главврачом клиники имени Земского. Что его личная жизнь весьма… неоднозначна. Формально никогда не был женат, но имеет двоих детей от двух разных женщин. Скажите, вы бы хотели своему сыну такую невесту, с богатым прошлым?
– Нет, конечно, – без раздумий ответила Берёзка.
– Вот и я так подумала. Даже пыталась расстроить их отношения. Ох, лучше не спрашивайте, как. Вам это знать ни к чему. Станете думать обо мне совсем плохо. В общем, в какой-то момент я поняла, что ничего не получится. Во-первых, Лариса без памяти влюблена в Гранина. Во-вторых, она ждёт от него ребёнка. К тому же недавно Никита попал в тяжёлую аварию, некоторое время находился в коме. Теперь пришёл в себя, Лариса за ним ухаживает. Только, кажется, у них опять отношения дали трещину.
– Почему?
– Потому что Гранин этот – убеждённый холостяк и бабник, – строго сказала Онежская. – Ларочка беременна, она хочет замуж, а этот… недалёкий тип всё не мычит, не телится.
Она замолчала. Вздохнула глубоко.
– Остаётся надеяться на лучшее. И у нее, и у нас. Если, конечно… Федя всё-таки не оставит в беде.
– Ну почему вы так думаете?
– Не знаю. Просто глупые мысли. Может быть, я мало его любила в детстве, и потому однажды он выбрал не нас с мамой, а отца. Не разобраться уже.
– Вы не виноваты, – сказала Светлана.
– Спасибо, – ответила Онежская. – Но я не об этом жалею, а о том, что мы не попрощались по-хорошему, когда он ушёл в свою жизнь, а я осталась в своей. Между нами выросла стена. Она строилась годами – кирпичик за кирпичиком. Каждое несказанное слово, каждый неотвеченный звонок, каждая минута, когда я думала «позвоню завтра» и потом ничего не делала. И теперь, когда я в тюрьме, он – моя единственная надежда. Как вам это нравится? Я отвернулась от него, а он – моё спасение. Что за жестокая ирония?
Светлана не ответила. Только покачала головой – мол, жизнь странная штука, не переделаешь.
Прошло ещё три дня. Адвокат не приезжал. Онежская звонила ему каждый раз, когда это было возможно – через надзирателя, с разрешения следователя. Каждый день слышала одно и то же: «Абонент недоступен». Потом перестала. Поняла: бесполезно. Тот, кто платил за защиту, исчез, как это делает тот, кто не хочет иметь дело с чужими проблемами.
Брат тоже молчал. Она не знала, собирается ли он что-то ещё предпринимать. Вор в законе – не скорая помощь. У них свои понятия. Может быть, он уже знал и решал, как поступить – в одиночку или через людей. Или даже, вдруг, ему стало всё равно: вспомнил, как сестра когда-то от него отказалась, и решил не помогать. Может быть, сам попал в беду. Вариантов было много, и каждый из них казался мучительным.
– У вас есть кто-нибудь ещё? – спросила однажды Светлана. – Друзья, знакомые?
– Никого, – ответила Онежская. – Я всю жизнь прожила одна. Сама выбрала эту дорогу. Не жалею. Но сейчас… чувствую себя брошенной. Как вы – с вашим сыном. Мы обе брошенные. Хотя у каждой из нас есть кто-то, кто должен был быть рядом. У вас – сын. У меня – брат.
Она усмехнулась – горько, одними уголками губ.
– Может быть, это карма. За то, что мы сделали. Или не сделали. Кто знает.
Светлана долго молчала. Сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пол. Потом в её глазах появилось что-то новое – не надежда, нет, до надежды было ещё далеко, но хотя бы движение в ту сторону.
– Знаете, – сказала медсестра, понизив голос почти до шёпота, – я тут всё думала, где слышала имя вашего брата. Фёдор Максимович Байкалов. И вспомнила.