Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 31
Спустя два дня после обхода хирургического корпуса Рубцова собрала личный состав на плацу. Таковым гордо именовался забетонированный участок земли напротив административного корпуса. Прошагать там парадным строем никто бы не смог ввиду отсутствия достаточного пространства, зато имелся флагшток. Правда, после недавних событий он был пуст, – чтобы не привлекать внимание операторов вражеских беспилотников. Кроме того, с недавних пор пространство накрыли маскировочной сетью, и ветер, залетавший с востока, заставлял её глухо гудеть, словно басовую струну.
Построились в развернутый строй. В первом блоке – старший медперсонал, во втором – средний и младший, в третьем – обслуживающий, в четвёртом – охранение. Гражданских служащих, как выяснилось, не приглашали. Отдельно, с краю, встал Свиридов со своим неизменным планшетом и портативной рацией на поясе, – видимо, ждал вызова из штаба. Всего набралось около полутораста человек.
Рубцова вышла из дверей административного корпуса ровно в восемь ноль-ноль. Она была в полевом камуфляже, подогнанном по фигуре, в армейских берцах, начищенных до тусклого блеска. Никакой косметики. Никаких украшений. Волосы убраны под уставную кепку. В руке – планшет с документами. Она встала перед строем, расставив ноги на ширине плеч, и обвела собравшихся ничего хорошего не предвещающим взглядом.
– Товарищи! – начала она зычным голосом, который разносился далеко и потому не требовал микрофона. – Я собрала вас, чтобы довести до сведения ряд приказов, касающихся дисциплины и внешнего вида служащих вверенной мне части.
Бушмарин, стоявший в первой шеренге рядом с Соболевым, переступил с ноги на ногу. Утренняя сырость пробиралась под одежду, и он невольно поёжился. Настроение с утра было скверным: ночью привезли пятерых тяжёлых, он простоял у операционного стола почти пять часов и лёг только под утро. Теперь же приходилось торчать на плацу и слушать то, что он мысленно окрестил «строевой лирикой».
– За последние дни, – продолжала Рубцова, – я ознакомилась с работой всех подразделений госпиталя. И должна сказать прямо: с дисциплиной у нас беда. Не с медицинской работой – здесь, в целом, претензий немного. А с тем, что называется воинским порядком. Я понимаю, что мы находимся в особой зоне, и условия далеки от гарнизонных. Но это не повод превращать наш госпиталь в партизанский отряд.
Она сделала паузу, давая словам осесть. Строй молчал.
– Посему я решила следующее. Первое. С сегодняшнего дня все военнослужащие госпиталя носят только уставную форму одежды. Никаких кроссовок, никаких шарфиков, шапочек, вязаных жилеток и прочих гражданских элементов. Обувь – только армейского образца. Головные уборы – согласно уставу. Верхняя одежда – согласно сезону и роду деятельности.
По строю пробежал лёгкий гул. Одна из медсестёр, стоявшая во второй шеренге, инстинктивно потрогала свой цветной платок, повязанный на шее. Рубцова заметила этот жест.
– Платки, косынки, банданы, – отчеканила она, – только уставных цветов. Хаки, олива, серый. Никаких цветочков и узоров. Вы не на пикнике, вы в зоне боевых действий, а значит выглядеть должны соответственно. Второе. Женщины – без косметики и парфюмерии. Я не хочу чувствовать запах духов в операционной, в перевязочной и где бы то ни было ещё. Это не только вопрос дисциплины, но и вопрос гигиены и безопасности. Трёхсотый с открытой раной не должен вдыхать вашу туалетную воду, это может спровоцировать аллергическую реакцию и серьёзно ухудшись состояние пациента.
Она снова обвела строй глазами. На этот раз её взгляд задержался на Бушмарине. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы у Лавра Анатольевича возникло неприятное ощущение в груди.
– Третье, – произнесла Рубцова, и голос её стал чуть тише, отчего прозвучал ещё весомее. – У военнослужащего мужского пола на лице не должно быть никакой растительности. Включая бороду и усы. Это требование общевоинского устава, и я намерена добиваться его исполнения неукоснительно. Борода и усы несовместимы с обликом военного врача. Они создают неопрятный вид и затрудняют использование средств индивидуальной защиты. Маска должна прилегать к лицу герметично. С бородой и усами это невозможно.
Бушмарин стоял, стиснув зубы. Каждое её слово било, как пульс в висках. Теперь стало понятно, отчего она так посмотрела. Но усы для него – не просто «растительность на лице», а история, гордость, связь с тем миром, из которого он вышел и с кем ощущал свою неразрывную связь. Но Лавр Анатольевич пока молчал. Он уже понял, к чему клонит «гренадёрша», и решил не давать ей повода для публичной порки. По крайней мере, сейчас.
Рубцова между тем продолжала:
– Приказ будет оформлен в письменном виде и доведен до каждого под подпись. Исполнение – с завтрашнего утра. Вопросы?
Вопросов не последовало.
– Разойдись.
Строй рассыпался. Врачи потянулись к своим отделениям, медсёстры зашептались, санитары закурили за углом склада. Бушмарин, не глядя ни на кого, зашагал к хирургическому корпусу. Жигунов, догнав его, хлопнул по плечу.
– Ну что, Лавр Анатольевич, – сказал он вполголоса, – придётся, видимо, расставаться с гусарскими усами.
– Посмотрим, – ответил Бушмарин сквозь зубы и ускорил шаг. Панибратское отношение Жигунова его, откровенно признаться, бесило. Но вслух Гусар ничего Гардемарину не говорил об этом, ощущая некую родственную черту: они были близки по характеру. В Денисе таилась та же бесстрашная отвага, что и в Бушмарине. Только коллега остепенился после того, как стал многодетным отцом (о перипетиях жизни Жигунова ему рассказали медсёстры), а Лавр Анатольевич оставался сам собой.
Весь оставшийся день он проработал в операционной. Сначала – плановая резекция, потом – внеплановая ампутация, которую пришлось делать почти без подготовки: привезли бойца с размозжённой стопой, началась гангрена, и медлить было нельзя. Бушмарин оперировал вместе с Соболевым, и за три часа работы они не сказали друг другу ни слова, не относящегося к делу. Только «зажим», «отсос», «салфетку», «проверь пульс».
Когда операция закончилась, и раненого увезли в палату интенсивной терапии, и хирурги прошли в предоперационную, Соболев, стягивая маску, сказал негромко:
– Лавр Анатольевич, я бы советовал вам всё-таки подчиниться приказу.
Бушмарин, мывший руки над раковиной, не обернулся.
– Дмитрий Михайлович, – ответил он, – я уважаю вас как хирурга и как командира. Но усы я сбривать не стану. Это вопрос не дисциплины, а принципа.
Соболев хотел что-то добавить, но, глянув на напряжённую спину Бушмарина, передумал. Он знал этот тон. Спорить было бесполезно.
– Дело ваше, – сказал он, вытирая руки. – Но имейте в виду: сдаётся мне, Рубцова не отступится.
– Я тоже.
Утро следующего дня началось как обычно: пятиминутка в ординаторской, обход пациентов, перевязки. Бушмарин работал, стараясь не думать о вчерашнем приказе. Он надеялся, что его игнорирование останется незамеченным – всё-таки усы у него были пышные, гусарские, а не какой-нибудь пучок торчащих как попало волос. Он за ними старательно ухаживал: подстригал, расчёсывал, даже феном сушил. Никакой неопрятности. Ни малейшей угрозы гигиене. Чистая эстетика.
Но Рубцова заметила.
Она столкнулась с ним в коридоре между операционной и ординаторской. Гусар шёл, на ходу просматривая карточку пациента, и едва не налетел на неё, выходя из-за поворота. Поднял глаза – и увидел её лицо. Новая начальница стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него. Точнее – на его усы. Взгляд был, как у кошки, заметившей мышь: холодный, оценивающий, с лёгким прищуром.
– Капитан Бушмарин, – произнесла она скривившись. – Вы, я вижу, не ознакомились с приказом?
– Ознакомился, – ответил он, останавливаясь.
– И что же? Приказ вас не касается?
– Приказ касается всех. Но я полагаю, что усы – не та растительность, которая мешает исполнению обязанностей.
– Вы полагаете? – она чуть повысила голос. – А я полагаю, капитан, что исполнение приказа не зависит от того, что вы там себе полагаете. Приказ есть приказ. Он написан. Доведён до вас и обязателен к исполнению. Всё. Никаких «я полагаю» не предусмотрено уставом. Вам это известно?
Бушмарин сжал карточку в руке.
– Известно, Таисия Петровна, – ответил он, специально обратившись по-граждански. – Но я хотел бы заметить, что усы являются частью моего внешнего облика уже пятнадцать лет. Это не прихоть. Это традиция. Моя личная.
– Традиция, – Рубцова усмехнулась. – Вот что, Бушмарин. Традиции у вас могут быть какие угодно – дома, в кругу семьи. Здесь, в этом госпитале, традиция одна: воинский устав. И если он требует отсутствия растительности на лице, значит, так должно быть. Или вы считаете, что устав писан не для вас?
– Я ничего не считаю, – Бушмарин говорил, стараясь сохранять ровный тон, хотя внутри у него уже всё кипело. – Просто не вижу в усах нарушения устава, если они аккуратны, подстрижены и не мешают работе.
– А я вижу, – отрезала Рубцова. – И моего видения достаточно, поскольку именно я здесь начальник. Приказ будет исполнен, капитан. Даю вам время до утра. Если завтра вы выйдете на работу с усами, я расценю это как прямое неподчинение приказу командования. Со всеми вытекающими последствиями. Вам ясно?
– Так точно, – ответил Бушмарин.
Рубцова развернулась и пошла по коридору, гулко впечатывая каблуки в линолеум. Бушмарин проводил её взглядом и, войдя в ординаторскую, с силой захлопнул за собой дверь.
Соболев, сидевший за столом с чашкой чая, поднял глаза.
– Что, опять?
– Опять, – Бушмарин бросил карточку на стол. – Эта гренадёрша невыносима! Будь она мужчиной, я бы вызвал её на дуэль и застрелил безо всякой жалости! Она нанесла мне оскорбление!
– Лавр Анатольевич, – Соболев отставил чашку, – ты бы сбрил усы, право слово. Что тебе стоит? Волосы отрастут, а нервов сбережёшь вагон. Она же не отстанет, ты сам видишь.
– Не в волосах дело, – ответил Бушмарин. – Дело в том, что если я сейчас сбрею усы, то признаю: она может приказывать мне во всём. Даже в том, что не касается службы. Моё лицо – это облик офицера русской императорской армии!
Дмитрий только вздохнул и вернулся к чаю.
Вечером следующего дня Рубцова собрала врачей хирургического корпуса в ординаторской. Расселись вокруг стола, на котором стоял электрический чайник и стопка одноразовых стаканчиков. Таисия Петровна села во главе стола. Бушмарин занял место в дальнем углу, скрестив руки на груди.
– Товарищи, – начала она, когда все расположились, – я собрала вас, чтобы обсудить один вопрос, который, к сожалению, не удалось решить в рабочем порядке.
Гусар внутренне подобрался. Он уже понял, о чём пойдёт речь.
– Капитан Бушмарин, – она повернулась к нему, – по каким-то неизвестным мне причинам отказывается исполнять приказ о приведении внешнего вида военнослужащих к уставной форме. Приказ оформлен письменно, доведён до всего личного состава, все подписались. Кроме одного человека. Этим человеком оказался наш коллега.
В ординаторской повисла тишина. Соболев, сидевший с каменным лицом, перевёл взгляд на Бушмарина. Прошина опустила глаза. Жигунов перевёл взгляд в окно. На Лавра Анатольевича никто старался не смотреть, потому как лицо его стало бледным и страшным.
– Я хочу спросить вас, Лавр Анатольевич, при всех, – продолжала Рубцова, – почему вы считаете возможным игнорировать письменный приказ начальника госпиталя?
Бушмарин медленно поднялся. Он понимал, что наступает момент, которого и ждал, и опасался. Момент, когда молчать больше нельзя.
– Таисия Петровна, – начал он, и голос его прозвучал спокойно, даже мягко, – я не игнорирую приказ, а оспариваю его в той части, которая касается удаления волос на лице. При всём уважении к вам как к командиру, я полагаю, что данное требование не является обязательным к буквальному исполнению. Устав говорит об опрятности и единообразии. Мои усы опрятны и единообразны. Я ношу их пятнадцать лет. Они не мешают мне ни оперировать, ни носить маску. Я проверял: маска прилегает герметично.
– Устав, капитан, – сухо ответила Рубцова, – говорит об отсутствии растительности на лице. Не об опрятности. Не о единообразии. Об отсутствии. Там нет градаций. Нет исключений для тех, кто носит усы пятнадцать лет или пятьдесят. Приказ издан на основе устава, и он обязателен к исполнению.
– Но позвольте, – Бушмарин повысил голос, хотя и старался сдерживаться, – существует масса исторических примеров, когда офицеры носили усы, и это не только не мешало службе, но и считалось предметом гордости. Гусары, уланы, драгуны – вся русская кавалерия! Усы были символом офицерской чести, а не нарушением дисциплины!
– Капитан, – Рубцова скривилась, – мы не в девятнадцатом веке. И не в кавалерийском полку. Мы в прифронтовом госпитале двадцать первого века. Ваши исторические отсылки здесь неуместны.
– Почему же неуместны? – Бушмарин шагнул вперёд, и теперь стоял прямо напротив неё. – Честь офицера, простите, не зависит от века. Она не отменяется приказом. И я не считаю, что усы – это вопрос гигиены или дисциплины. Это вопрос моего личного достоинства.
– Личное достоинство, – отчеканила Рубцова, – не должно противоречить воинской дисциплине. А если противоречит – офицер делает выбор в пользу дисциплины. Иначе он не офицер. Он непонятно кто.
За столом кто-то шумно выдохнул. Соболев, видя, что разговор заходит слишком далеко, поднял руку.
– Таисия Петровна, разрешите высказаться.
– Разрешаю.
– Я понимаю позицию обеих сторон, – начал он осторожно, – и думаю, что здесь можно найти компромисс. Капитан Бушмарин – отличный хирург, один из лучших в отделении. Его усы, при всём уважении к уставу, никогда не были причиной каких-либо проблем. Может быть, стоит допустить исключение, если он докажет, что маска сидит герметично?
– Нет, – отрезала Рубцова. – Никаких исключений. Если я позволю одному, завтра ко мне придёт другой и скажет, что у него тоже есть «личная традиция». Кто-то захочет носить бороду. Кто-то – серьгу в ухе. Кто-то – шарфик любимой футбольной команды. Это армия или проходной двор? Дисциплина либо есть, либо её нет. Третьего не дано.
– Дисциплина, Таисия Петровна, – негромко, но отчётливо произнёс Бушмарин, – это не слепое подчинение. Это осознанное исполнение приказов, которые не унижают достоинства подчинённого. Я выполнял и готов выполнять дальше любой ваш приказ, касающийся лечения раненых, организации работы, порядка в отделении. Но распоряжаться моим лицом вы не можете. Это вопрос не службы, а личного пространства.
– Личного пространства здесь нет, – отрезала Рубцова. – Есть устав, приказ и ответственность за неисполнение. Вы, капитан, или делаете, как сказано, или вынуждена буду применить дисциплинарные меры. Выговор. Арест. Хотите?
– Если вы полагаете, что арест заставит меня сбрить усы, – ответил Бушмарин, и в голосе его зазвенела сталь, – то вы ошибаетесь. Я готов понести наказание, но усы останутся при мне.
В ординаторской стало так тихо, что слышно было, как гудит ветер в антидроновой сетке за окном. Рубцова и Бушмарин стояли лицом к лицу – она, массивная, как гранитная глыба, и он, высокий, прямой, с горящими глазами и побелевшими от напряжения костяшками кулаков. Два характера. Две воли. И ни одна не желала уступать.
– Вы понимаете, капитан, – произнесла Рубцова, и голос её стал тише, но от этого не менее опасным, – что я могу расценить ваш отказ как бунт? Как подрыв авторитета командования в глазах личного состава? Это уже не выговор. Это рапорт наверх с последствиями.
– Понимаю, – ответил Бушмарин. – И тем не менее.
Таисия Петровна долго смотрела на него. Молча. Лицо её было неподвижным, как маска. Только в уголках губ что-то едва заметно дрогнуло – не то гнев, не то странное, неожиданное уважение.
– Хорошо, капитан, – сказала наконец. – Я не буду сегодня вас арестовывать и не буду писать рапорт. Вместо этого даю вам ещё одну ночь на размышление. Подумайте о том, что для вас важнее: усы или ваш долг перед ранеными. Потому что если вы продолжите упорствовать, буду вынуждена отстранить вас от операций. А это значит, что ваши пациенты останутся без лечащего врача. Вы этого хотите?
Это был удар. Точно рассчитанный, хладнокровный, под дых. Рубцова знала, на что давить. Не на страх наказания – на совесть. На то, что для Бушмарина было так же важно, как гордость и всё прочее. Он опустил глаза. Пауза затянулась на несколько секунд.
– Я услышал вас, Таисия Петровна, – произнёс он. – Подумаю.
– Вот и подумайте, – кивнула Рубцова. – Завтра утром жду вас у себя в десять ноль-ноль. Совещание окончено. Всем спасибо, – она развернулась и вышла из ординаторской. За ней, один за другим, потянулись остальные. Соболев, проходя мимо Бушмарина, на секунду задержался и тихо сказал:
– Лавр Анатольевич, я тебя очень прошу, не доводи до крайности.
Бушмарин ничего не ответил. Он стоял у окна, глядя на серое, затянутое тучами небо, и в голове его билась одна мысль: «Неужели придётся? Неужели она всё-таки заставит?» Он опустил руку в карман, нащупал маленькие складные ножницы, которыми подстригал усы. Сжал в кулаке. Где-то за дверью послышались шаги – это Жигунов зашёл проверить, жив ли его строптивый коллега. Но Бушмарин не обернулся. Он смотрел в окно и молчал. Решение ещё не было принято. Но ночь только начиналась.