Обязанностей в этой больнице у Митрича было много. А главная – извозчик. На дворе стояла телега, на которой он возил врачиху по улицам города, а иногда и селам. А еще он возил с детской кухни бутылочки с едой, заткнутые бумагой и поставленные в проволочные ящики для пациентов-грудников.
Была у него еще обязанность, более трудоемкая и нелюбимая, та, из-за которой хотелось уйти отсюда, махнуть на все рукой. Перевалило ему за шестьдесят, навалились болезни... Лето отработал – легкий сезон. А теперь, вон еще только сентябрь наступил, а уже – холода.
А трудоемкой обязанностью его было – привозить дрова с речной станции, возле конюшни пилить их и колоть, а потом разносить охапки поленьев по печам больницы. Нужно было еще и растопить целых девять печей.
Митрич околачивался во дворе, вздыхал, собирался ехать по дрова, когда подошел к нему молодой простоволосый парнишка в пиджаке. Он погладил жеребца по морде и спросил:
– Отец, а не знаешь, работники тут у вас в больнице не требуются?
– Не трожь мерина, – осадил его Митрич, – У нас работников и без тебя хватает.
– Да? Да я б – за харчи. Ну, может за ночлег бы – хоть в палате.
– Нашел когда работу искать, – ворчал Митрич, – Дома уж все, спят, поди...
– Да? Ну ладно, – направился парень со двора, – Завтра загляну.
И тут Митрич придумал.
– Эй! За харчи, говоришь?
Ловкий парнишка оказался. Пот с него сыпет, а он и дрова быстро загрузил, да и колтун в его руках чурбаки в поленья крошит. Худосошный, но жилистый.
Митрич понял, что с работником ему сегодня повезло. Вон как умело печки топит.
Дрова с толком кладет, лучину нащепляет, потом дверцу прикрывает и прислушивается, точно музыкант, к звуку огня. А в печи пощелкивает, а потом начинает гудеть, с лучин пламя перебирается на дрова, а парнишка улыбается.
– Да хватит тебе! Дежурная подкинет, коли че. Наше дело растопить, а уж дальше – пущай следят. Звать-то тебя как?
– Сашкой зовите, – стряхивает ладони, проверяет тягу.
Митрич жил тут же, при больнице. Жил в крохотной комнате хозяйственного склада. Но был там и старый списанный диван с высокой спинкой, с подранной кожей в нескольких местах, но отреставрированный Митричем больничным сатином.
Пришли туда уж по темноте. И тут растопили печь, поставили греть чугунок с картошкой и кастрюлю с больничными щами. Митрич уж понял, что парень валится с ног, колготился по дому сам. Гостя его от тепла совсем разморило.
– Не спи. Поедим сперва. Чего случилось-то у тебя? – спросил, наконец, по-отечески.
– Да-а... Долго рассказывать.
– А ты уж постарайся. Может ты беглый какой?
– Не-ет... А коль и беглый, так забыли уж давно про меня.
– Кто это?
– А мы три года назад из колонии сиганули из под Тулы – сюда к вам, на целину.
– Чего-о? Как это, сиганули-то? – Митрич не сильно испугался, знал – многие сюда стремились.
Ох, глупые!
– Как все. Готовые к трудовым подвигам. Дураками ж были. Дети еще.
– Оно и понятно. Ну, совершили свои подвиги?
– Ага. Мне повезло. Я путевку раздобыл. Нет, не подумайте, не криминал. Выменял. Они там жили на полевом стане, вот один мечтал уехать, а кто его отпустит? Вот я вместо него и остался. В путевке я Михаилом Назаровым числился, но так Сашкой и остался. Много там неразберихи, долго объяснять, всем наплевать было.
– Работал?
– Ага. Склады мы под зерно строили. Жили то там, то тут. Народ в бригаде меняется, бегут все. В Кустанайской области жили: ни воды, ни жратвы, ни почты... В магазине даже спичек нет. Заболеешь – сто километров до врача.
– Так ты сбежал что ли?
– Не-е... Тут нормально было. Тут случай просто...
На столе ароматно пахли щи, ломоть хлеба. Сашка был голоден, как волк, принялся за еду. Митрич смотрел на парня. Не похож, вроде, на бандита. Пусть пока остается. Хорошо б и завтра с дровами подмог.
– На диване постелю, – кинул больничные одеяло и подушку, – Ложися, сам я тут управлюсь, а то того и гляди с табурета рухнешь.
***
Утром и некогда было переговорить. Митрич проспал чуток, проснулись, уж светало, помчался за тарой. Надо было успеть к завтраку с кормешкой для малышей.
– Ты чего седня? – спросил на ходу у гостя.
– А я с Вами до станции?
– Давай...
У вокзала спрыгнул на ходу, махал рукой. Митрич не удержался, сунул парню деньжат. А потом вздохнул и загрустил.
Эх, сына бы ему такого!
А Александр направился в здание вокзала. Были у него свои планы. Он шагнул в холодный зал ожидания, огляделся мельком, взглянул на расписание. Прошел сквозь зал и вышел на перрон. Народ ждал поезд на Москву, толпились вокруг сумок и детей.
Александр однажды видел такой способ поездки, какой решил сейчас опробовать. В Целиноград с пацанами ехали они чин-чинарём – по билетам. Копили тогда деньги. А с ними в вагоне – взрослый парень. Ехал он зайцем: приклеился к молодой проводнице, запудрил той мозги, вот она его и везла за красивые глаза.
Показался поезд, лязгнул сцепками, встал. Проводницы пооткрывали двери вагонов.
Александр быстро шел вдоль поезда, выискивая глазами ту самую. Молоденькие не годились, пожилые – тоже. Он остановился возле проводницы лет этак около сорока. Возле ее вагона никого не было. Артистично поднял брови, начал подготовленный монолог: мол, моряк, отстал от своих, готов искупить чем угодно ... Бил на жалость.
Она трясла головой, смотрела хмуро, пугала проверками и карами, но в какой-то момент почувствовал он, что лед тронулся. Из всех тропинок, ведущих к сердцу женщины, жалость — самая короткая.
– Отойди пока подальше, жди, когда махну.
Он шагнул под своды переходной лестницы, выдохнул. Ух, не так и тяжело это было. Может, просто повезло? Неужели доберется он до Москвы вот так просто?
И вот он уже, напившись чаю с печеньем, лежит на мягком матрасе на третьей полке, готовый в любой момент скрыться в пучинах поезда. Но скрываться не пришлось, дорога была спокойной. Проводница Тома бабенкой оказалась порядочной, поэксплуатировала его в перетаскивании мешков с бельем на какой-то станции, да в таскании воды из соседнего вагона.
Вечером пришла другая проводница из соседнего вагона, постарше. Они ужинали, гоняли чаи. Он рассказал им правду. Честно признался, что никакой он не моряк, а простой целинник-строитель. Рассказал о переделке, в которую попал ...
Проводницы качали головами.
– Господи! И как ты теперь? Куда?
– Да у меня в Москве друг жил раньше. Вот, к нему пока. А потом в Тулу. Надо начинать жить по правилам.
***
В Куйбышев приехали около семи утра. Узловая. Тут пополняли запасы угля, и Тома, ясно, просила его о помощи. Потом Саша относил мусорные мешки, бегал быстро, ловко. В вагоне еще спали, а он вышел подышать и поболтать с проводницами.
Он буквально на секунду отвёл глаза, взглянул на здание вокзала ... знакомое клетчатое пальто, девчонка, перемотанная шалью.
Спасительница?
Она медленно, чуть хромая, вышла из здания, пошла по перрону. Была совершенно одна, озиралась по сторонам.
Но они ж на Питер должны были уехать ... Говорила, что едет туда учиться. Не уехали?
Не понравилась ему тревога в глазах девочки, ох, не понравилась.
Он следил за ней. Вот она подошла к одноэтажной пристройке с надписью "Милиция", дернула запертую дверь, посмотрела по сторонам.
– Эй! – услышал он, оглянулся.
Тома нахмурившись махала ему рукой.
– Ну, ты ошалел? Скорей давай! Закрывать буду.
Он шагнул было к вагону, но опять оглянулся на девчонку. И вдруг решительно зашагал прочь от вагона, обернулся, махнул Томе рукой.
– Том, спасибо тебе. Век не забуду. Я тут знакомую встретил, останусь.
– Рехнутый что ли? – услышал перед тем, как поезд тронулся.
Он побежал, боясь потерять девочку, влетел в двери здания. Но она никуда не пропала, ходила меж скамеек, искала – где сесть.
– Ку-ку, – тронул он ее за плечо.
Она обернулась молниеносно, в глазах – испуг и надежда. Увидела его, разочарованно опустились плечи.
– Я не понял. А как же Ленинград?
И тут она заревела.
Он взял ее за руку, усадил на скамью, сел рядом.
– Здрасьте, вроде бойкая такая была, и – в слезы. Ты чего? Одна что ли?
А Глаша и правда дрогнула духом. Впервые оказалась она одна – ни тебе родителей, ни бабы Симы, ни знакомых взрослых рядом. Она пыталась объяснить какой-то тете, что поезд уехал без нее. Тетя велела ей идти в милицию. Она и пошла. Но помещение участка милиции было закрыто. Сказали, что откроется утром. Велели найти дежурного.
Она нашла какого-то дежурного, но он тоже велел ей ждать утра. Ждать, когда придет главный милиционер вокзала.
Всю ночь она просидела промерзла в зале ожидания, а теперь ждет, когда откроется участок. Она сумбурно рассказала про собачку, про высокий переход к поездам...
– Понятно, – Сашка потер себя по коленям, обдумывал, как быть, – Есть хочешь? – лучшее, что придумал.
Глаша кивнула.
– Ты чего хромаешь?
– Сапоги давят.
– Малы че ли?
– Ага... Мне баба Сима денег дала на новые, велела в Ленинграде купить.
– Уехали денежки?
Глаша потрогала подкладку.
– Не-е. Здесь они.
– Много?
– Двести рублей. У меня там и адрес дяди ленинградский, и метрика. Ой! А как же меня в школу возьмут? Справка из школы у тети Лиды осталась? – волнения огорчали.
– Ты доедь сначала, школьница!
В столовой народу было много. Он взял ей борщ.
– А Вы? – спросила Глаша.
После бессонной ночи огонек в глазах ее потух, Саша заметил это. Расклеилась девчонка, испугалась, разволновалась.
– А я сытый. Ты хлебай давай. Тебе надо горяченького поесть. Жуй-жуй!
Они взяли чай.
– Так-так... , – Сашка думал, как быть, – Слушай, я вообще-то под Тулу еду, – девчонка была первым человеком, кому он честно сообщил о своих планах, – В Алексин мне надо. Но ...
– А это далеко от Ленинграда?
– Далековато. Но если получится... Вот, что я тебе скажу, ты сама доехать сможешь? Адрес дядьки в Питере найти сможешь?
– Смогу, – кивнула Глаша, борщ придал смелости.
– Там адресные такие бюро есть. А милиция... Уж лучше, если потеряешься, в питерскую милицию иди. Там быстрее дело решится. Вот думаю, что тетка тебя хватилась, сейчас тут они начнут раска-ачиваться, решать, как быть с тобой. Знаю я... Еще и в приют отправят. А кто за тобой поедет?
– Я доеду. Но ...
– Что такое метро, знаешь?
– Конечно, – затараторила Глаша, – Я даже знаю, в каком районе живет дядя, как туда ехать. Я... я сама собиралась тетю Лиду туда везти. Она ничегошеньки не знает о Ленинграде, а я знаю...
– Ну-у, – смеялся он, – Вера в себя – залог успеха.
Вилкой поддели нитки подкладки, достали деньги. Сашка прочел адрес.
Поезд на Ленинград убывал вечером. Денег на билет для Глаши вполне хватало, и даже оставалось. Сашка тоже решил ехать на Ленинград, будет здорово, если удастся девчонку проводить. Но не факт, что повезет с проводницей, как в прошлый раз.
Весь день болтались они вдвоем. Было чистое безоблачное утро, только вдали висела белая тучка. Рыжеватые аллеи сквера звали, но там бродили дежурные, проверяли документы. Вокзал Куйбышева был «воротами» в крупный промышленный центр.
Они пошли прогуляться вдоль путей.
– Да-а, сапоги тебе нужны. Сильно жмут?
– Да-а, я уж привыкла. Саш, а как же Вы?
– Давай на "ты", ладно? Мы ведь с тобой похожи.
– Похожи? И чем это?
– Ну-у... Ты – Глаша, я – Саша. У меня тоже нет родителей.
– Да? – распахнула глаза Глафира.
– Я их даже не помню. Мало того, не знаю – откуда они были родом. Мне два года было, когда меня эвакуировали в Пермь. Там и вырос в детдоме. Все ждал – может найдут меня, надеялся, – Сашка вздохнул, вспомнил, – А потом обозлился на всех чего-то. Хулиганили мы сильно, воровали, вот и оказались в трудовой колонии в Алексине.
– Ого! Это, как в тюрьме, да?
– Ну, нет. Не то, чтоб... Я там столькому научился, знаешь. На все руки теперь зато... Только сейчас понимаю, что без строгостей этих мы б жизни не научились.
– Так ты туда едешь?
– Туда, Глафирушка. Только там мне помогут документы восстановить. Мы ж на целину без документов убежали, а потом я по левым два года работал. Надоело. Меня даже в армию не берут, понимаешь?
– А ты хочешь?
– Хочу. Я думаю, может отец мой на фронте погиб, а я ...
Было легко быть откровенным с десятилетней девочкой. Не стыдно было казаться слабым и опечаленным. Кому бы другому он не стал вот так жаловаться, а ей рассказывал доходчиво, как будто и сам становился мальчишкой. Всплывали детские печали и обиды, вспоминал, как мечтал, чтоб случилось чудо – нашлась мамка.
Пока рассказывал, даже зашмыгал носом. Потом втянул воздух и улыбнулся. Хватит о нежностях этих.
Он решил для себя давно. Узнавал – если вернуться в колонию, только пожурят. Но с документами директор Денис Валерьевич точно поможет.
А потом – служба. А служба, значит, как все. Хватит уж бегать. Он и раньше об этом думал, но все не решался. А этот случай сподвиг. Недавно в совхозе всплыло, что по чужим документам работает, вызывали его. Того гляди дело припишут. Впрочем, таких дел у них было много, не один он такой.
А тут как раз случилась драка целинной братвы с местными. Сначала дрались в кровь, потом мирились, обнимались и пили самогон в какой-то деревне. Сашка смутно помнил все. Немного помнил мужика, который наливал ему, помнил крытый двор. Потом они, кажется, пили уже в телеге...
Очнулся практически на вокзале, рядом вот с этой Глафирой.
Прикинул и решил не возвращаться. Его не найдут. Числился он там по чужим документам, денег так и не заработал.
Он взрослел. Пора было начинать новую нормальную жизнь. Пора...
***
Они купили Глаше продуктов в дорогу. Тратил уже свои, подкинутые Митричем.
– Куда мне столько?
О том, что постарается и он проскользнуть на этот поезд – Глаше он не говорил. А вот если получится, то сюрпризом придет, и еды хватит на двоих.
Глашу поручил пожилой женщине.
– Сеструха одна едет. Присмотрите?
– Так чего не присмотреть? Присмотрю...
Но самому на этот раз, увы, не повезло. Проводницы в поезде оказались несговорчивыми. Город такой особенный – Куйбышев, закрытый город. В поездах – проверки.
Саша смотрел вслед удаляющемуся последнему вагону и грустно улыбался. Она доедет. Глафира боевая, справится.
Он пересчитал оставшиеся деньги и побежал на телеграф. На адрес дяди Глафиры Л. М. Наумова в Ленинград полетела скупая телеграмма.
"Поезд 18 14 сен 5 утр Глафиру встр"
***