А Глафира разглядывала парня. Он был худощавым, коротко стриженным, на носу – горбинка. Скорее, некрасивый. И от этого его было еще жальче.
Солнце поднималось выше, чутко вздрагивала степь, заливалась половодьем света. В конце концов и Глаша задремала.
Проснулась от ворчания тетки Лиды. Та стряхивала ее шаль, вязала ей на голову.
– Сумасшедшая! Я думаю, как не застудить, а она .... Че ему будет, пьянице?
Тяжелые барханчики пыли лежали в складках одежды людей и на вещах. Совсем рассвело. На столбе сидели два белоголовых ястреба. По бокам дороги росла пшеница-падалица.
Люди просыпались, возились. Доставала снедь и тетка Лида. А Глаше есть совсем не хотелось. Только пить.
– Нечего жрать тут, приедем скоро, – пробурчал мужичок, – Там столовка на вокзале, потерпеть не можете?
– Да, там хорошая столовая, – кивнул Кибитов и сглотнул слюни.
Все знали, что с женой он живет плохо, она у него негодная. Молодая женщина протянула ему бутерброд. Он сначала отказывался, потом все же взял.
– Свое припасенное в дорогу – всегда вкуснее, – пропела старушка, угощая всех нарезанным салом.
Тем временем проснулся и пьяница. Смотрел на всех мутными глазами и ничего не понимал. Просыпался он медленно, со смаком, потягивался, тряс головой.
Взгляд его остановился на Глаше.
– Мы на дороге Вас подобрали пьяного, – сказала она, – Вот на вокзал скоро приедем.
– Между Васютиным и Арыном подобрали, а мы из "Союзного",– добавил мужичок, – Скоро в Кокчетаве будем. Откель ты?
Парень моргал глазами, соображал.
– Говорю, откель ты?
– Чего ты кричишь? – поморщился парень, – Я не глухой. Не местный я. Командировочный. Водички бы...
– Ага...командировочный. Знаем мы таких командировочных. Больно мал еще для командировок-то. Лет-то тебе сколь? Тут в степи бы и пропал, как бы не мы. Кабы вон не девчонка глазастая, – махнул мужичок на Глашу.
Парень посмотрел на Глашу, улыбнулся сонно.
Глаша умоляла тетку Лиду дать ему воды. Тетка Лида, недовольная, плеснула в кружку воды из фляжки, дала ей.
Парень выпил воду залпом, протянул ей пустую кружку.
– Благодарю, барышня, – улыбнулся ей, – Значит, ты – моя фея-спасительница.
Он закутался в полы пиджака, подобрал ноги, сидел, думал о чем-то своем. На вопросы Кибитова нормально не отвечал, отшучивался. Никто так и не понял, как оказался пьяным он посреди степи.
Показалась гора, замелькали лесистые холмы. Наконец, замелькали и частые поселки.
А на вокзале Кокчетава Глашу незнакомец взял под мышки, легко высадил из кузова.
– Звать-то тебя как, спасительница?
– Глафира, а Вас? – она была бойка в общении.
– О! Глафира! Красиво. А я Александр, – приложил руку к груди, кивнул, стукнул каблуками смешно. И Глаше жест этот очень понравился.
Он помогал всем с чемоданами, перетаскивал тяжелую поклажу ближе к вокзалу.
– И куда едешь, Глафира?
– Учиться в Ленинград.
– Ого! Так там же дожди одни, холодно.
– Нет, Вы ошибаетесь. Климат там хороший. Там зима мягче из-за влажности, и жары нет, и суховеев, как тут.
– Правда? Как ты рассказываешь здорово! Даже самому вдруг захотелось махнуть туда.
– Вы только больше не пейте, – вдруг сказала она, хоть, наверное, было это не прилично.
Просто сейчас она поняла, что он совсем еще юный. Только-только из мальчишек.
Он ничуть не обиделся.
– А я и не пью. Почти совсем, – улыбнулся и растворился где-то в вокзальной толпе.
А Глаша все думала: как же он – ни вещей у него, ни денег, да еще и пьяница. Впрочем, на пьяницу он был не похож, как раз потому, что был слишком молод.
Но вскоре пассажирская суета и заботы поглотили. Тетка Лида метнулась в очередь у кассы – за билетами, а Глаша стерегла вещи. На вокзале люди перекусывали, спали на скамьях и узлах, поджимая ноги, томились в ожидании поездов.
И на всех, казалось, лежала рыжая степная пыль.
Шел 1960-й год.
***
Ехали в поезде вместе они долго. Глаша счастлива была только оттого, что сняла сапоги. Пальцы болели – сапоги ей были совсем малы.
Тетка Лида болтала с женщиной-казашкой, которая ехала с двумя маленькими детьми к семье мужа, потому что жили они плохо, а в селе под Куйбышевом у мужа много родни, помогут. Муж приедет позже.
– Приедет ли? – тетка Лида вечно сомневалась, – А то ведь отправил, а сам... Всякое бывает. Вот у нас...
Глаша помогала Наталье. Она ехала в этом же вагоне. Пока Наталья бегала в туалет, Глаша деловито нянчилась, сердито поглядывая на шумливых мальчишек. Так и ехала – то с Лидой, то с Натальей.
Ближе к вечеру забралась на вторую полку. Смотрела в окно. Ей интересно было наблюдать за пролетающими селеньями, за людьми. Она удивлялась, что люди не боятся жить так близко к поездам, к шуму железной дороги.
На третьей полке тоже спал мужик, храпел и шумно ворочался. Откуда-то в поезде появлялись "зайцы" – безбилетники. Они переходили из вагона в вагон, нарушая налаженный порядок.
Глаше очень хотелось в Ленинград. Она там родилась. Уж потом родители поехали на целину в Казахстан, попали в этот далекий "Союзный" – ей шел тогда пятый год.
Сейчас она думала о маме – мама тоже мечтала о Ленинграде. Глаша помнила это хорошо. Когда шли у них дожди, мама стояла у окна.
– Знаешь, Глашка, а я люблю дождь. Он напоминает мне, что я из Питера.
Уж потом Глаша сама читала об этом городе, искала в библиотеке книги о нем. Книг таких было мало, и она листала газеты, выискивая новости о Ленинграде. Ей казалось, что и Питер скучает по ней. Ждет и зовет. Она как будто выполняла волю мамы – возвращалась туда вместо нее.
Маминого брата – Леонида Михайловича Наумова она не помнила совсем. Баба Сима говорила ей, что он женат, двое детей – сын и дочка старше Глаши. Дочка уже замужем, а сын живет с ними.
Все данные их, адрес, имена и даже место работы дяди– написаны у нее в записке, спрятанной в подкладку пальто. Там же лежат деньги, целых двести рублей. Их наторговала для нее баба Сима.
Поезд стучал по стыкам рельс, вечером все улеглись рано. Гремела чья-то ложка в стакане. Она смотрела на спящих детей, лица их казались мраморными. Сейчас она заскучала по Ольке Игнатьевой, своей школьной подружке.
Ольку с братом еще летом мать увезла в Ленинград. Тоже из-за школы. А Олька учиться не любила, хватала трояки. Глаша ее подтягивала, а иногда просто решала за нее задачки и делала на перемене домашку.
Однажды с этой домашкой случилась целая неприятная история. Ксения Васильевна догадалась по почерку. Потянула обеих к директору.
– Вот, Игорь Палыч, полюбуйтесь. Одна учиться не хочет, а вторая только этому способствует.
Игорь Палыч – старый фронтовик смотрел на них совсем не сердито, а как-то даже шутливо.
– Это правда? – сделал вид, что говорит грозно, но Глаша не испугалась.
– Я не способствую, я помогаю.
– Помогаешь? И в чем же заключается твоя помощь?
Глаша сумбурно объясняла, Ксения Васильевна перебивала ее, а Оля чуть не плакала.
Тогда директор велел оставить его с Олей, сказал, что поговорит с обеими по очереди сам. Ксения Васильевна ушла на уроки, а Глаша осталась возле кабинета. Наверное, сейчас выйдет зареванная Оля, – думала она.
Странно, но Олька выпорхнула с улыбкой, сказала, что теперь зовут ее.
Игорь Палыч стоял у окна, курил в форточку и рассказывал ей.
– Знаешь, однажды на стрельбище один боец, который хорошо стрелял, помог другу – в его мишень целился и четко попадал. И тот получил направление в стрелковую часть, хоть стрелять так и не научился. Догадайся, что случилось в первом же бою?
– Ах! Его убили?
– Да. А ведь друг его хотел, как лучше.
– Но он же друг, вот и выручал.
– Было б лучше, если б он по-дружески научил того стрелять, понимаешь?
Глаша вскочила на ноги.
– Я все поняла ... кажется.
– Вот и хорошо. Беги, девочка..., – махнул Игорь Палыч и посмотрел в окно.
Глаша оглянулась в дверях.
– Скажите, а это случайно был не ваш друг?
– Что? А... Нет, не мой. Своего друга я научил.
– И он остался жив? Да?
– Он? Нет, но это уже другая история..., – вздохнул директор.
С двойным энтузиазмом Глаша взялась подтягивать Олю. Они даже ссорились. И вот тогда Глаша поняла, что она сама очень способная, потому что Олька ничегошеньки не понимала и не запоминала.
Просто диву давалась Глаша. Как же так? Вчера она помнила, а сегодня – уже забыла.
И все равно Ксения Васильевна Глашу хвалила. Оля стала учиться намного лучше, хоть и дулась теперь на Глашу.
Прощались они на скамейке у дома Оли в начале лета.
– Получается, я буду дальше учиться, а ты – нет, – вздыхала Оля, – Так нечестно. Ты достойна.
– А я сама выучусь. Я уже математику за четвертый класс прорешала. Там всё просто, – Глаша отворачивалась, храбрилась, но ей тоже было обидно.
Оля едет в школу, да еще и в Ленинград, а она – нет.
– Мама говорит скоро восемь лет учить станут, а не семь. Еще умнее будем. Ты сама не сможешь. Жаль тебя.
– А меня может в интернат в Каменогорск отдадут. Там и выучусь. Мы еще не решили, – мечтала Глафира.
– Не-е. Мамка сказала, что он переполнен. Не берут туда уже в этом годе.
– Ну и что, – не очень уверенно отвечала Глаша, – А меня может возьмут, я же способная.
А потом ревела Оля в три ручья, не хотела уезжать. Прощались.
И вот тогда Глаша начала просить бабу Симу – направить и ее в Ленинград учиться. Плакала в подушку, умоляла. Да и Ксения Васильевна настаивала на учебе.
Баба Сима захлопотала, написала письмо брату Глашиной матери. Ведь поначалу, когда осталась она сиротой, Глашу хотели к родне отправить, но оставили. А уж теперь...
Не скоро, но ответ пришел – "надо, так пускай приезжает".
***
Казашка с детьми выходила в Куйбышеве вечером. Тетка Лида и Глаша помогали. Глаша держала за руку девочку лет пяти. Они вышли на перрон.
Поезд должен был стоять долго. Тетка Лида увидела неподалеку от здания вокзала навес с длинным прилавком. Там горели фонари и шла торговля.
Они до станции проводили казашку, а потом повернули назад. Поезд пугал, выпускал под колеса белый пар.
– Глашка, в вагон ступай. А я гляну, что там. Может семечек куплю, – направилась теть Лида к навесу, – Все равно еще стоять.
Глаша решила перейти пути, но рельсы здесь сходились так, что перешагнуть их было трудно. Решила она пройти чуть дальше, до деревянного удобного настила.
– Понька! Понька! – услышала вдруг женский крик, и тут же увидела рядом с собой рыжую пушистую собачку, метнувшуюся от гудка поезда куда-то под колеса вагонов запасного пути.
Глаша огляделась. На перроне озиралась, металась и кричала женщина в красном берете. Она явно искала эту собачку.
– Понька! Вы собачку рыжую не видели? Нет? Не видели?
И тогда Глаша тоже нырнула под те колеса, интуитивно понимая, то они тут стоят намертво.
– Понька! Понька! Ты где?
Вынырнула с той стороны и сразу увидела ее. Деваться собачке было некуда – тупик из каменных красных кирпичных стен, несколько путей, куда пригоняли вагоны.
– Иди ко мне, глупая. Тебя же ищут. Поня, Поня...
Собачка, испуганная звуками вокзала, металась, вертела глазами, к чужому человеку не шла.
– Понь, Понюшка! Ну, не бойся меня. Уедет твоя хозяйка, тогда как ты одна-то? А? Пропадешь? Кутя-кутя-кутя... , – наступала на собачку Глаша.
Так было жаль ее, совершенно глупую.
Но собачка отбегала. Один раз Глаша даже упала на колени, почти поймала, но та вырвалась.
Наконец, она схватила ее. Прижала к себе.
– Тихо, тихо, тихо, моя хорошая! Успокойся, красавица.
Поня сразу притихла, как будто обрадовалась человеческому теплу, только головой завертела и вдруг лизнула Глашу в щеку.
– Эээ, ты это брось. Поцелуи свои! – как-то не слишком было приятно.
Она быстро нырнула под колеса стоящих вагонов, нашла глазами женщину. Та была далековато, Глаша побежала бегом.
– Ооо! – бросилась к ним женщина, – Понечка! Нашлась, моя девочка! – схватила собачку и начала быстро-быстро целовать ее в нос, в уши и даже в хвост, а собачка лизала ее лицо, – Спасибо тебе, девочка! Спасибо, дорогая, – женщина махнула ей рукой и умчалась в толпу.
Глаша оглянулась. Только сейчас она поняла, что на первый путь встал длинный товарный поезд. Именно его гудков испугалась собачка.
Сначала Глаша не слишком расстроилась. И под вагоном проскочить можно. Чуть пробежала по перрону, сунулась было меж колес, но вагоны вдруг дернуло, они звонко лязгнули.
– Ку-уда! – услышала сзади, и ее за пальто оттянул мужик в сторону, – Хочешь, чтоб, как цыпленка тебя раздавило?
– А как же? Мне на тот поезд надо.
И тут что-то невнятное объявил голос диктора.
– Вон переход, – махнул он ей на подземный вход в тоннель, но он пугал Глашу, – Или вон по лестнице беги.
Металлический мост, который шел от здания вокзала через все железнодорожные пути Глаше понравился больше. Туда и побежала. Затараторили ноги по ступеням вверх быстро-быстро.
А вниз... а вниз спешить уже было поздно.
На середине лестницы она вообще растерянно остановилась. Ее поезд, набирая скорость, уже стучал колесами.
– А я? – произнесла Глафира.
Она сбежала на перрон, не веря еще, что ее оставили.
Состав красной точкой уплывал вдаль.
И где-то там далеко загудел гулко и протяжно, как будто прощаясь.
***
🙏🙏🙏
Продолжение – в среду, друзья.
Уважаемые читатели, тех, кто не любит читать с ожиданием, прошу дождаться финала. Слово "окончание" – будет в заглавии.
Надеюсь, что история Глафиры затронула вас...
А пока для новых подписчиков – оконченные повести на канале Рассеянный хореограф: