Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 30
Лавру Анатольевичу Бушмарину новый начальник госпиталя не понравился с первого взгляда. «Гренадёрша», – так оценил он её и постарался скрыть свое недовольное лицо. В этом слове для Гусара заключалось сразу несколько черт, за которые он терпеть не мог подобных женщин. Во-первых, фигура: высокий, под метр восемьдесят, рост, крупные и грубые черты лица, большие руки и ноги, неопрятная стрижка. Она не носила ни единого украшения, не пользовалась косметикой.
Во-вторых, грубый и прямолинейный характер. Когда Таисия Петровна сразу после вступления в должность пришла в хирургический корпус, чтобы ознакомиться с его работой, от нее сразу же посыпались замечания в адрес персонала. То не так, это не эдак. Доктор Соболев, шагая рядом с ней, только мрачнел лицом, но не пытался спорить с руководством. По крайней мере, не хотел этого делать сразу и публично.
Бушмарину же сразу подумалось, что эта «новая метла» окажется намного хуже, чем Романцов. Тот, будучи по образованию терапевтом, в дела хирургов не вмешивался. Изредка позволял себе какие-то организационные замечания, но не более того, сама же суть их работы его практически не интересовала. Всем этим занимался исключительно сам Соболев, как заведующий отделением. Но с приходом Рубцовой оказалось, что она тоже хирург. Причем со своим взглядом на то, как надо лечить раненых. И он не совпал с теми, что были сформированы здесь, у Соболева и его коллег.
«Нашла коса на камень», – Мысленно прокомментировал Бушмарин то, что, как ему показалось, предстоит пережить Соболеву и Рубцовой при выстраивании рабочих отношений. Лавр Анатольевич с неприятным ощущением ждал, когда Таисия Петровна до него доберётся. Он понимал, что если её замечание окажется слишком острым, смолчать не сумеет, – не тот характер. Бушмарин никогда не спорил только с теми, кого искренне уважал. В этом госпитале таких людей обнаружилось всего два.
Первым стал заведующий хирургией Соболев, который, помимо прочего, помог Лавру Анатольевичу закрыть «дуэльное дело», едва не стоившее ему карьеры и, вероятно, свободы. Вторым человеком, к кому Гусар начал испытывать искреннее уважение, была супруга Дмитрия, Екатерина Владимировна. Однажды Бушмарину удалось случайно подслушать разговор двух медсестер, во время которого он узнал, что Катерина недавно перенесла тяжелую утрату, когда погиб их нарождённый малыш. Потом у нее было даже желание выйти в отставку, но она переселила его и вернулась сюда, чтобы быть рядом с любимым мужчиной.
После этого Екатерина Владимировна стала казаться Лавру Анатольевичу настоящей женой декабриста. Притом даже сильнее и крепче духом, поскольку одно дело последовать за своим мужем в Сибирь, и совсем другое – оказаться в зоне боевых действий, где в любой момент можно погибнуть. Гусар попытался представить, как бы вели себя, скажем, в лазарете около Бородино княгиня Мария Волконская, графини Александрина Муравьёва или Екатерина Трубецкая. Правда, мужья двух первых в том сражении не участвовали, а только Сергей Трубецкой, «но это уже детали», – подумал Бушмарин.
Новый начальник (именно так, а не начальница), словом, вызывал у Лавра Анатольевича отвращение. Настолько, что он даже стал подумывать о переводе в другое место. Но пока этого делать не хотелось, – чтобы не подумали, будто он провинился в чём-то. Например, проворовался, как бывший командир Романцов. Такая слава Бушмарину была не нужна. Потому он решил остаться и посмотреть, что будет дальше, а уже потом принимать решение.
Что касается Олега Ивановича, то стоило тому уехать, как по госпиталю поползли неприятные слухи. Мол, причина, по которой его убрали, стало банальное воровство при распределении поступающей гуманитарной помощи. Мол, определённую часть материальных ценностей Романцов попросту продавал бизнес-структурам, а деньги, разумеется, прикарманивал себе. Поговаривали, что за те два года, пока он здесь руководил, на родине в Тульской области у него «появился» коттедж в триста квадратных метров на двадцати сотках земли, у жены – новенькая иномарка, у детей – по квартире в Туле и тому подобное.
Бушмарин мало знал Романцова, но верить в эти домыслы ему отчего-то не хотелось. Да, Олег Иванович был для него человеком малоприятным. «Холоп в полковничьих погонах», – так про себя окрестил его Гусар, поскольку бывший начальник не имел ни малейшего представления об офицерской чести, а высокую должность занял благодаря знакомствам, прыгнув из грязи в князи. Но одно дело не уважать кого-то за отсутствие аристократизма и дворянского воспитания, и совсем другое – обвинять в казнокрадстве.
Лавр Анатольевич однажды даже прикрикнул на медсестёр, которые обсуждали то, сколько миллионов успел наворовать Романцов, грубо призвав их вернуться на свои рабочие места и не молоть чепуху посреди рабочей смены. Девушек словно ветром сдуло, а Бушмарин, озадаченный, не выдержал и направился к Соболеву, чтобы наконец расставить все точки над «i». Он постучался, вошел к нему в кабинет, сел напротив и спросил:
– Дмитрий Михайлович, скажите честно: то, что теперь говорят о Романцове, это правда?
– Вы, Лавр Анатольевич, имеете в виду воровство и превышение должностных полномочий?
– Именно так, господин майор.
– Простите, а вам это интересно по какой причине? Хотите поглумиться над нашим бывшим командиром?
– Ни в коем случае, – постаравшись скрыть возмущение подобным предположением, ответил Гусар. – Напротив, я бы хотел знать всю правду, чтобы или молчать, когда кто-то рассуждает о подобных фактах, либо прерывать их, поскольку все это является грубым вымыслом. А я считаю недостойным, когда офицера поливают грязью за его спиной, не давая ему возможности ответить за свои порушенные честь и достоинство.
– Я, Лавр Анатольевич, отвечу вам так. Что касается гуманитарной помощи, то здесь все ложь. Олег Иванович никогда ничего не брал, и все, что приходило, честно распределял по отделениям нашего госпиталя. Что касается денежных дел, то ничего утверждать не берусь, поскольку к распределению средств отношения не имею. У нас некоторое время до этого был начфин, некто Прохор Петрович Кнуров, так вот он плохо закончил именно потому, что оказался нечист на руку. И вообще, я не следователь и тем более не прокуратура, чтобы делать какие-то выводы. Но у меня сложилось твердое убеждение, что все эти слухи распространяются лишь для того, чтобы замять «дуэльное дело». Обратите внимание: одни только разговоры, ничего конкретного, никаких обысков, задержаний и прочего. Шумиха, словом. Поэтому вас, как непосредственного участника тех самых событий, прошу придерживаться нейтралитета по данной теме.
– Благодарю вас, господин майор, за информацию. Теперь у меня еще один вопрос. Простите за прямолинейность, что вы думаете о нашем новом начальнике?
Соболев внимательно посмотрел в глаза собеседнику.
– Пока рано делать какие-либо выводы, Лавр Анатольевич, она только еще входит в курс дела, – уклончиво ответил Дмитрий.
– Понял вас, – сказал Гусар, поднялся, кивнул, щелкнув каблуками, и вышел.
Из этого разговора он сделал для себя два вывода. Первый – Романцов действительно проворовался, но это сущая ерунда по сравнению с дуэлью. Вторая – Соболев не хочет прямо высказываться относительно Рубцовой, потому что хочет оставаться в своей должности. «Если она меня заденет чем-нибудь, я молчать не стану», – подумал Гусар, заранее настраивая себя на грядущий конфликт.
Случай не заставил себя ждать. Произошло это на третьи сутки после прибытия Таисии Петровны, когда она, уже разобравшись с кабинетом, связью и первичной документацией, принялась планомерно обходить все подразделения госпиталя. Настала очередь хирургического корпуса. Здесь она побывала в первый день, но теперь решила присмотреться детально.
Рубцова вошла в отделение в сопровождении майора Соболева. Тот шагал чуть позади, заложив руки за спину, и лицо его выражало мрачную покорность судьбе. Он уже успел выслушать несколько замечаний – по организации предоперационной, по схеме размещения пациентов, по учёту расходных материалов, – и теперь молчал, видимо, решив не спорить с начальством.
В перевязочной в этот момент работал Бушмарин. Он стоял у стола, заканчивая обработку послеоперационной раны молодому бойцу с перебитым предплечьем. Движения его были точны и скупы – сказывались годы практики. Рядом хлопотала медсестра, подавая то ножницы, то перевязочный материал. Гусар работал молча, лишь изредка бросая короткие указания: «зажим», «салфетку», «пластырь». Он был в хирургическом костюме, на голове – шапочка, сбившаяся чуть набок.
Когда дверь открылась и на пороге возникла Рубцова, Бушмарин даже не обернулся. Он слышал шаги, но продолжал работать. Пациент на столе был важнее любых инспекций. Таисия Петровна остановилась в двух шагах у него за спиной. Молча. Смотрела. Соболев, войдя следом, осторожно кашлянул, давая понять, что в помещение вошли люди. Лишь закончив накладывать повязку, Лавр Анатольевич выпрямился и только тогда повернулся.
– Здравия желаю, – сказал он, стягивая перчатки.
– Доброе утро, – не по-уставному ответила Рубцова. Гусар отметил про себя, что и голос у неё был под стать комплекции – низкий, грудной, без единой мягкой ноты.
Она обвела взглядом перевязочную: стол, инструментальный шкаф, лампу, стойку с растворами. Задержалась на подносе с использованными инструментами, который медсестра ещё не успела убрать.
– Инструмент обрабатываете здесь же, в перевязочной?
– Здесь предстерилизационная очистка, – ответил Бушмарин. – Стерилизация – в автоклавной, в конце коридора.
– А почему поднос до сих пор здесь? По протоколу инструмент должен уноситься сразу после завершения процедуры.
– Потому что медсестра, – Бушмарин кивнул в сторону женщины, замершей с ножницами в руке, – ещё не закончила фиксировать расход материалов в журнале. Как только закончит – унесёт. Это занимает три минуты.
Рубцова перевела взгляд на медсестру, потом снова на Бушмарина.
– Капитан, вы на какой должности?
– Старший хирург.
– А кто ваш непосредственный начальник?
– Майор Соболев, – Бушмарин кивнул в сторону Дмитрия, который стоял у двери с выражением человека, предвидящего бурю, но не имеющего возможности её предотвратить.
– А я – начальник госпиталя, – отчеканила Рубцова. – И когда делаю замечание, жду не объяснений, почему что-то не сделано, а доклада, что замечание принято и будет исправлено. Ясно?
В перевязочной повисла тишина. Медсестра, побледнев, замерла с журналом в руках. Пациент на кушетке переводил недоумевающий взгляд с одного врача на другого.
Бушмарин стоял напротив Рубцовой – высокий, подтянутый, с аккуратно подстриженными усами и тем особым выражением лица, какое выдавало в нём человека с принципами, привыкшего отвечать за свои слова. Разница в габаритах была почти комичной: она – скала, он – шпага. Но шпага гнуться не собиралась.
– Замечание принято, – произнёс он ровно. – Но разрешите пояснить.
– Поясняйте.
– Инструментарий уносится после фиксации расхода в журнале. Таков порядок, установленный заведующим отделением, – он бросил короткий взгляд на Соболева. – Если мы будем уносить инструмент сразу, а записывать потом, возникнет расхождение в учёте. За этим последует недостача. За недостачей – разбирательство. Я полагаю, что порядок, установленный Дмитрием Михайловичем, является логичным и целесообразным. Если теперь таковой меняется, я хочу видеть соответствующий подписанный вами документ.
Рубцова прищурилась. В её стальных глазах мелькнуло что-то – не гнев, скорее холодный, оценивающий интерес, какой бывает у опытного бойца при встрече с достойным противником.
– А вы, капитан, за словом в карман не лезете, – произнесла она.
– Так точно. Привычка говорить то, что думаю. Приобретённая, – добавил он с лёгким, почти неуловимым уколом, – в среде, где честность считается добродетелью, а не недостатком.
Соболев за спиной Рубцовой едва заметно покачал головой, словно безмолвно призывая Бушмарина остановиться. Но было поздно. Слово было сказано, и оно повисло в воздухе, как звон клинка, встретившего клинок.
Рубцова чуть склонила голову набок.
– Вы на что намекаете, капитан?
– Ни на что, – ответил Бушмарин. – Констатирую факт. Я не привык, чтобы мой профессионализм ставили под сомнение в присутствии пациента и среднего медицинского персонала. Если у вас есть замечания по существу моей работы – я готов выслушать их в ординаторской или в вашем кабинете. Но не здесь и не сейчас.
Рубцова сделала шаг вперёд. Теперь они стояли совсем близко – она, чуть возвышаясь над ним, как башня, и он, прямой, как натянутая струна, приподнявший голову, чтобы смотреть ей в лицо.
– Капитан, – произнесла она тихо, почти ласково, и от этого тона у Соболева за спиной что-то тоскливо сжалось в груди, – вы, кажется, путаете два понятия: субординацию и дискуссию. Здесь не дискуссионный клуб. Здесь военный госпиталь, воинская часть. И если командир делает вам замечание, вы принимаете его к сведению и исправляетесь. Без лекций о том, где, когда и в чьём присутствии это следует делать. Ясно?
Бушмарин выдержал паузу. Ровно такую, какая требовалась, чтобы не сорваться.
– Ясно, – сказал он наконец. – Разрешите закончить работу с пациентом?
– Разрешаю.
Она развернулась и вышла из перевязочной. Соболев, бросив на Бушмарина взгляд, в котором смешались и раздражение, и сочувствие, и молчаливое «я же предупреждал», вышел следом. Дверь закрылась. Медсестра выдохнула и, спохватившись, принялась торопливо заполнять журнал. Пациент на кушетке, молодой парень с забинтованным предплечьем, присвистнул:
– Ничего себе у вас тут... Это что, новая командирша?
– Новый, – ответил Бушмарин, натягивая свежие перчатки. – Лежите спокойно. Сейчас закончим.
Он склонился над раной, но мысли его были далеко. Гусар знал, что этот разговор – не последний. Что-то подсказывало ему: эта женщина не из тех, кто забывает стычки. И он сам – не из тех, кто гнётся. Две силы столкнулись, и ни одна не желала уступать.
Где-то в глубине души Бушмарин даже испытал странное, болезненное удовлетворение. Он не смолчал. Не прогнулся. Пусть перед ним майор и начальник госпиталя – он, штабс-капитан Бушмарин, остался верен себе. А с последствиями разберётся потом.
Раненый на кушетке, словно почувствовав настроение врача, спросил негромко:
– Достанется вам теперь?
– Не вам об этом беспокоиться, – ответил Бушмарин, заканчивая повязку. – Ваше дело – поправляться. Остальное – моя забота.
Он закончил работу, стянул перчатки, бросил их в утилизатор. Подошёл к окну. За стеклом, затянутым антидроновой сеткой, виднелся двор госпиталя, где Рубцова, энергично жестикулируя, что-то выговаривала офицеру охраны у въездных ворот. Соболев стоял рядом, по-прежнему заложив руки за спину, и лицо его не выражало ничего.
Бушмарин усмехнулся. «Гренадёрша. Форменная гренадёрша. Но дело знает». Он поправил шапочку, одёрнул халат и направился к следующему пациенту. Конфликт не был исчерпан. Наоборот, Лавру Анатольевичу показалось, что это начало новой, большой и продолжительной войны с внезапным руководителем. Он был к ней готов.