Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 29
Время в камере СИЗО тянулось медленно. Не так, как на воле, где часы летят незаметно, где утро сменяется днём, а день вечером почти без участия человека, словно кто-то невидимый листает за него календарь. Здесь каждая минута растягивалась до звона в ушах, до ощущения, что стрелки на часах застыли намертво и никогда уже не сдвинутся с места.
Светлана уже привыкла к этому течению времени. Она научилась делить день на маленькие отрезки – от переклички до завтрака, от завтрака до прогулки, от прогулки до обеда. Если смотреть на часы каждые пять минут, время ползёт, как черепаха. Если заняться чем-то – пусть даже просто перебирать в уме прожитые дни, вспоминать лица, разговоры, запахи – тогда оно идёт быстрее. Терпимее.
Онежской этот опыт был в новинку. Она не жаловалась, не просила особого отношения, не требовала, чтобы ей уступили место получше или дали лишний кусок хлеба. Но Светлана видела – пожилой женщине тяжело вставать по команде в шесть утра, есть жидкую кашу, от которой ноет желудок, спать на жёстких досках, прикрытых тонким матрасом, который не греет и не смягчает, просыпаться в темноте и не сразу понимать, где ты находишься, а когда понимать – снова закрывать глаза и делать вид, что это просто дурной сон.
Но Александра Максимовна мужественно держалась так, словно всю жизнь готовилась к этому испытанию. Светлана невольно проникалась к ней ещё большим уважением.
После обеда в камере становилось тише обычного. Пища здесь была однообразной: суп-лапша с плавающими в нём редкими кусочками картошки, гречневая каша с подливой серого цвета, компот из сухофруктов, в котором больше воды, чем чего-то еще. Еда не радовала, но насыщала. И после неё всегда хотелось спать – может быть, от сытости, или просто от того, что организм требовал забыться, отключиться от реальности.
Нина Петровна задремала на верхних нарах, свернувшись калачиком. Очки она сняла и положила рядом. Без них её лицо казалось беззащитным, почти детским. Морщины разгладились, губы расслабились. Во сне она не выглядела ни мошенницей, ни учительницей – просто уставшей женщиной, которой судьба преподнесла жестокий урок.
Зульфия уставилась в стену и снова шептала молитвы. Она делала это пять раз в день в одно и то же время. Губы её двигались беззвучно, глаза были полузакрыты, пальцы перебирали невидимые чётки. Нина Петровна как-то спросила, о чём она просит Бога. Зульфия ответила одно слово: «Справедливости».
Лена лежала на боку, подложив ладонь под щёку, но не спала – глаза её были открыты, взгляд отсутствующий. Она могла лежать так часами, не двигаясь, не моргая, глядя в одну точку на стене. Никто не знал, о чём она думает. Может быть, о том мужчине, которого ударила ножом. Может быть, о своей жизни, которая кончилась в тот самый миг, когда сталь вошла в тело. А может быть, ни о чём – просто смотрела и ждала, когда этот день закончится и наступит следующий, ничуть не лучше.
Светлана и Онежская сидели рядом на нижних нарах, привалившись к стене, и молчали. Воздух в камере был спёртым, пахло потом, дешёвым мылом и ещё чем-то неуловимым – тем особенным запахом, который бывает только в закрытых помещениях, где долго находятся люди. Запах безысходности, если подумать.
– Расскажите, – попросила Берёзка тихо, почти шёпотом. – Теперь можно. Они не слышат, – и кивнула на соседок. Нина Петровна спала, Зульфия была далеко – в своих молитвах, Лена – в своей пустоте. Никто не подслушивал. Никому не было дела до чужих тайн.
Александра Максимовна помедлила. Собралась с мыслями. За долгую жизнь она привыкла держать язык за зубами. Привыкла не распространяться о том, что могло бы бросить тень на неё или на племянницу. Но сейчас, в этой камере, рядом с женщиной, которая оказалась здесь по той же нелепой случайности, она чувствовала – можно. Нужно. Потому что если не сейчас, то когда? Если не ей, то кому?
Потом начала.
– У меня есть младший брат. Его зовут Фёдор Максимович Байкалов. Мы выросли в хорошей семье. Мама, Анастасия, – строгая, но добрая женщина с пронзительным взглядом и голосом, от которого даже соседи по коммуналке затихали. Она работала руководителем отдела документооборота управления торговли Ленинградского горисполкома. Папа, Максим, – высокий, молчаливый, с густыми бровями и шрамом над бровью от осколка в сорок третьем. Он был начальником отдела в секретном конструкторском бюро, где проектировали подводные лодки.
Сначала, когда наши родители только познакомились и поженились, они жили в коммунальной квартире на Васильевском острове. Вместе с ними в комнатушках ютились ещё семь семей – каждый звук, шаг и разговор были на слуху и на виду. Потом, в шестьдесят восьмом, им наконец дали двухкомнатную квартиру в одной из первых ленинградских хрущёвок. Помню, как они переезжали, смеялись, мыли полы с лимонным порошком, вешали на стену свадебную фотографию. Думали, что будут жить долго и счастливо. Я пошла в шестой класс, брат Фёдор – в первый. Впереди нам виделась спокойная, размеренная жизнь, как у всех.
Счастье продлилось недолго. Год, ну, может быть, полтора. Потом родители решили расстаться. Отец собрал вещи и ушёл в никуда. Между нами троими – мной, братом и матерью – пробежала невидимая трещина. Я встала на сторону матери. Федя – на сторону отца.
Я, знаете, всегда хорошо училась. После школы поступила в МГИМО, окончила с отличием, устроилась в крупную государственную организацию в Ленинграде – имеющую связи с заграничными государствами, с капиталистическими, как их тогда называли. А Фёдор… С каждым годом он учился всё хуже. С грехом пополам окончил девять классов, а летом после выпускного случилось неприятное происшествие: угнали с ребятами иномарку. «Девчонок хотели покатать», – так он объяснил матери, когда она пришла забирать его из РОВД. Крупный штраф, который мама едва сумела выплатить, постановка на учёт в детской комнате милиции, потом ПТУ. А дальше судьба брата покатилась по наклонной плоскости.
В шестнадцать он ввязался в драку на дискотеке, неудачно ударил одного мажора. Тот оказался сыном крупного чиновника… Фёдору дали три года и отправили в колонию для несовершеннолетних. Оттуда он вернулся совершенно другим человеком. Озлобленным, жестоким. Со мной и с матерью жить не стал. Уехал куда-то, даже адреса обратного не оставил. Изредка звонил, присылал открытки на Новый год и день рождения, а потом вообще пропал на много лет. Мама принялась его разыскивать, а потом однажды узнала, что её сын – матёрый уголовник-рецидивист, сидит где-то на Дальнем Востоке за вооружённый грабёж. Сердце не выдержало. Она скоропостижно скончалась во сне. Утром я обнаружила её холодной…
Вскоре после этого пришло известие, что не стало и отца. Он так и не обзавёлся новой семьёй, жил бобылём, много курил. Рак лёгких. В течение одного месяца я осталась одна в Ленинграде. Без родителей, без брата.
Фёдор вернулся через десять лет. Суровый, с лицом, словно грубо вырезанным из камня, совсем не похожий на того милого мальчишку, которым был когда-то. Ни золотых вьющихся кудрей, ни больших голубых глаз, которые я так любила целовать, когда читала ему на ночь сказки. Передо мной стоял совершенно чужой человек, от которого исходило ощущение смертельной опасности. Мы холодно поговорили. Он сказал, что свяжется как-нибудь, и снова ушёл в неизвестность. После этого каждый раз, слушая новости по телевизору или читая в газетах, я боялась услышать знакомое сочетание – Фёдор Байкалов. Особенно страшно стало с середины девяностых, когда криминальные сводки больше напоминали военные: то тут стрельба с трупами, то там взорвали кого-то.
А самое невероятное случилось чуть больше четверти века назад. Он снова появился в моей жизни и сказал, что у него есть ко мне просьба. Я к тому времени рассталась со вторым мужем – и в этом браке не было детей, а мне уже исполнилось больше сорока. С мечтой стать матерью я простилась. У меня была глубокая депрессия, и внезапное, как всегда, появление брата меня не обрадовало. До того момента, пока он не рассказал, что в тот день в клинике имени Земского одна женщина родила ему дочь, которую он назвал Ларисой. Брат объяснил, что они с матерью девочки не были женаты, а сам он не может оставить ребёнка себе, потому что понятия это запрещают, и напомнил, что он, если я не знала, вор в законе по прозвищу Буран.
Я тогда изумлённо переспросила, имея в виду Артура, которого играл Валентин Гафт в фильме «Воры в законе». Фёдор криво усмехнулся, подтвердил, что примерно так, а потом снова стал серьёзным и сказал главное: никто и никогда не должен узнать, что девочка – его дочь. Он объяснил, что у него очень много врагов, и если тайна раскроется, убьют всех нас. На мой вопрос о матери ребёнка он сухо ответил, что она умерла при родах и что сейчас малышка находится в родильном отделении, и если её не забрать, то отвезут в Дом ребёнка, а потом отдадут на удочерение. Этого он не хотел, потому что ту женщину он любил, и она отвечала ему взаимностью.
Когда я попыталась возразить, не зная, как смогу справиться, брат попросил не волноваться насчёт документов и денег – всё будет оформлено и за всё заплачено. Он сказал, что мне достаточно приехать, показать паспорт, и девочку отдадут, я буду считаться её бабушкой. А потом пообещал обеспечить деньгами нас обеих на три жизни. И попросил – вы слышите, Светлана? попросил, он, живший по правилу «не верь, не бойся, не проси», это слово буквально выдавил из себя – попросил меня забрать ребёнка, пожалуйста.
И это сработало. Я, после бесконечных попыток забеременеть, обследований, отчаявшаяся стать матерью, вдруг поняла – это мой шанс. И согласилась. Так крошечная девочка ростом сорок восемь сантиметров и весом два килограмма девятьсот граммов, названная Ларисой, стала моей законной внучкой. После второго брака моя фамилия стала Онежская. Лариса же жила под отцовской, – Байкалова, и с его отчеством. Она росла, ничего не зная ни о том, кто её отец, ни о том, что женщина, вырастившая её, на самом деле не бабушкой ей приходится, а родной тёткой. Вот такая у меня семья.
– А как ваши отношения складываются теперь?
– Теперь, – Онежская вздохнула, и в этом вздохе было столько накопившейся усталости, столько горечи, что Светлана невольно сжала её руку, – он снова появился, когда узнал, что Лариса стала встречаться с мужчиной по имени Никита Гранин.
– Да ладно… – изумилась Берёзка.
– Вы с ним знакомы?
– Конечно! Это же бывший мужчина нашего главврача, доктора Печерской. Её первая любовь. У них есть общая дочка, Олюшка. Только они никогда не были женаты, даже не жили вместе. Просто встречались. Гранин, он такой…
– Вертопрах? – усмехнувшись горько, подсказала Онежская, и Берёзка невольно согласилась. – Я так и подумала. В общем, Фёдор хотел расстроить их отношения, но оказалось поздно: Лариса носит под сердцем ребёнка Никиты. Так что вполне скоро мой брат станет дедушкой. Но так или иначе, цель следователя Яровой, конечно, не мы с вами, Светлана, а мой брат. Буран. Вор в законе. Авторитет.
Она произнесла эти слова без страха, без восхищения, даже без осуждения. Просто констатировала факт, как если бы речь шла о погоде или о ходе исторических событий – о чём-то, что не зависит от её воли и желания. Буран. Кличка, которая гремела в определённых кругах. Кличка, которая заставляла одних бледнеть, а других – почтительно склонять голову. Для неё же это было просто прозвищем брата. Мальчика, которого она когда-то водила в детский сад.
– И Яровая думает, что через нас до него доберётся?
– По крайней мере, будет очень стараться. Фёдор очень ценит родственные связи. Это его слабое место.
– Слабое место? – переспросила Светлана. – У вора в законе?
Ей было трудно это представить. Уголовные авторитеты в её представлении это были люди из другого мира, железобетонные, непробиваемые. У них не могло быть слабых мест. Иначе как бы они выжили? Как бы удержали власть? Но Онежская говорила уверенно.
– У любого человека есть слабое место, – ответила она. – Даже у Бурана. Особенно у него. Потому что чем выше ты поднялся, тем страшнее падать. И тем больше ты боишься потерять то, что у тебя есть. А он… он очень дорожит семьёй. Это качество досталось нам от отца. Он всегда говорил: «Родню не бросают. Родню защищают». Фёдор запомнил. И я тоже. Только я защищала его молчанием и расстоянием. А он… он защищает по-своему.
Она помолчала, потом добавила:
– Я ждала, что он поможет. Позвонит кому-нибудь, договорится. У него же связи, возможности. Но время идёт, а ничего не происходит.
Светлана увидела в её глазах то, чего раньше не замечала – неуверенность. Не страх, нет. Его у Онежской не было, или она слишком хорошо прятала. Было что-то другое – сомнение. Правильно ли поступила, положившись на брата? Не ошиблась ли?