Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 28
Очная ставка закончилась. Следователь Яровая поднялась из-за стола, тяжело оперлась ладонями о столешницу и несколько секунд пристально смотрела на обеих задержанных – на Светлану Берёзку, сидевшую с каменным лицом, и на Александру Максимовну Онежскую, которая даже не изменила позы: прямая, как преподаватель музыки, руки на коленях, взгляд спокойный, почти отстранённый.
Яровая понимала: сегодня она ничего больше не добьётся. Обе подследственные упёрлись, не сдвинешь. Разговорить не получилось, испугать тем более. Запутать также не вышло. Нужно было дать им время подумать, потомиться, – обстановка здесь неприятная, многие ломаются. «Или, наоборот, не давать? – подумала Яровая. – Запереть каждую в одиночку, чтобы переварили услышанное, чтобы ночь в казённых стенах сделала своё дело». Но посмотрела на Факторовича и поняла: устроит скандал, лучше не рисковать. «Итак уже наверняка нажаловался во все инстанции», – решила Алла Александровна.
– Уведите, – бросила она конвою и вышла, не добавив больше ни слова.
Усатый прапорщик, дожидавшийся у двери с двумя бойцами, пожал плечами. Следователь не уточнила, куда именно уводить. Обычно в таких случаях полагалось развести задержанных по разным камерам – это была простая логика: каждая сама по себе, без возможности сговориться, сверить версии. Но Яровая сказала только «уведите». Ни про «разные», ни про «отдельно» – ни слова.
Прапорщик пожал плечами. Ему не впервой было работать в таких неопределённых обстоятельствах. И он знал одно: когда начальство не уточняет, самый безопасный вариант – не проявлять инициативу. Сделай лишнее, и получишь выговор. Выполни ровно то, что сказали, ни больше и не меньше, никто не придерётся.
– Выводим, – кивнул он подчинённым. – В ту же, откуда взяли.
Повели обратно. Шли молча. Сначала Берёзка, за ней Онежская, прапорщик впереди, сзади двое конвоиров. Коридоры следственного изолятора тянулись бесконечной чередой – серые стены, серый пол, железные двери с маленькими окошками, забранными толстыми стёклами. Где-то за этими дверями сидели люди. Кто-то впервые, кто-то уже в который первый раз. Тишина стояла плотная, ватная, нарушаемая только шагами – хлопанием подошв по бетону и редкими, далёкими голосами из-за стен, которые невозможно было разобрать.
Они свернули, прошли мимо поста надзирателя. Тот, молодой парень с жидкими усами, глянул на проходящих, сверился с журналом, сделал отметку. Прапорщик кивнул ему – мол, всё в порядке. Дальше ещё один коридор. Короче предыдущего, с тремя дверями по левой стороне. У второй остановились.
Замок щёлкнул протяжно, железная створка отворилась внутрь коридора.
– Заходи, – сказал прапорщик Светлане. Она шагнула в камеру, огляделась. Всё как прежде. Те же стены, выкрашенные бледно-зелёной краской – такой цвет принято называть «успокаивающим», но в здешних условиях это не срабатывало. Те же деревянные нары вдоль стены, сбитые из досок, привинченные болтами с крупными шляпками. Нары двухъярусные: внизу тощий матрас в сером пододеяльнике, сверху – точно такой же. Унитаз без бачка в углу, отгороженный низкой перегородкой из кирпича. Маленькое окно под самым потолком, забранное частой металлической сеткой с мелкими ячейками – через него виден только кусочек неба, да и тот, когда встанешь на цыпочки и вытянешь шею.
На верхних нарах сидела женщина в очках с треснувшей дужкой. На нижних, поджав ноги по-турецки, – молодая пухлощёкая женщина со смуглой кожей и большими карими глазами. А у окна, привалившись плечом к стене, стояла третья – худая, бледная, с отрешённым взглядом, словно её здесь не было вовсе.
Это были новые обитательницы. Тех, кого Светлана застала в первый раз, уже перевели в другие места. Осталась только она одна – если не считать трёх незнакомок, появившихся за те дни, что отсидела в этой камере.
Конвоир повернулся к Онежской:
– Ты.
Александра Максимовна переступила порог. Ни слова не сказала, ничем не показала удивления или недовольства. Только чуть приподняла бровь, окинула взглядом помещение и сделала шаг в сторону, освобождая проход.
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Светлана смотрела на Онежскую широко раскрытыми глазами.
– Александра Максимовна… – произнесла она растерянно и будто бы даже виновато. – Как же так? Вас же должны были… – про перевести в другую камеру не сказала, чтобы конвоир случайно не услышал и не доложил кому следует.
– Именно так, – спокойно перебила Онежская. – Но, видимо, забыли. Или вот тут, – она постучала указательным пальцем по виску, – не хватило.
Она ещё раз оглядела камеру, потом перевела взгляд на соседок. Те смотрели с вежливым, настороженным любопытством. Воровского, наглого, прищуренного взгляда – того, что бывает у опытных уголовниц, – не было ни у одной. Обычные женщины. Перепуганные, подавленные, но держащиеся.
– Садитесь, – сказала Светлана, беря Онежскую под локоть. – Вот сюда, на моё место. Я на верхнюю переберусь.
– Хорошо, – ответила та. – Ноги побаливают. К непогоде, наверное.
Она опустилась на нижние нары, положила руки на колени и выпрямила спину – так, словно сидела в своей гостиной, а не в тюремной камере.
Светлана расположились рядом. Соседки молчали, не вмешивались. Нина Петровна только поправила очки – изолента на дужке блеснула под тусклым светом, – и отвернулась к стене, давая им возможность поговорить без лишних глаз и ушей.
– Простите, – тихо сказала Берёзка. – Я не знала, что так выйдет. Если бы могла…
– Не нужно извиняться, Светлана, – перебила Онежская. – Ни вы, ни я не выбирали эти обстоятельства. Все сложилось так, как сложилось, теперь уже этого не исправить.
Она помолчала, прислушиваясь к себе. Сердце билось ровно, хотя в груди было тяжеловато – сказывалось напряжение последних часов. Но она умела держать себя в руках. Этому научила жизнь. И, возможно, не только жизнь, но и тот самый брат, о котором сегодня так настойчиво расспрашивала следователь. До этого они, конечно, много лет не виделись, но Онежскую никогда не покидала тревога за него. И всякий раз, обращаясь к Богу, она просила сохранить беспутному брату жизнь.
– Расскажите, – сказала Светлана после паузы. – Что у вас произошло после того, как меня увезли? И мне не совсем понятно. Яровая намекала на вашего брата. Он какое имеет к этому всему отношение?
Александра Максимовна не ответила сразу. Посмотрела на Зульфию – та закрыла глаза и шевелила губами, молясь, глядя в стену. Посмотрела на Лену – та по-прежнему стояла у окна, недвижимая, будто статуя. На Нину Петровну – та делала вид, что дремлет.
– Расскажу, – произнесла наконец Онежская, понизив голос. – Но попозже.
Светлана кивнула. Она понимала.
– Тогда давайте просто посидим, – предложила она. – Вы устали. Отдохните.
Онежская благодарно кивнула. Медсестра забралась на верхний ярус, Александра Максимовна расположилась внизу. В камере стало тихо. Такая обстановка здесь продолжалась уже третьи сутки, и Берёзку это вполне устраивало. Не было той грызни, которая обычно начинается в женских изоляторах, когда кто-то пытается заявить свои права, навести порядок, поставить новеньких на место. Не было историй про «червонец» – дань при заселении, которую в некоторых камерах требовали старожилы с новичков.
За те дни, что Светлана провела здесь, сменилось многое. Сначала здесь ошивалась огромная, страшная баба Тоня по кличке Комбайн. Та ещё тётка – с руками-рычагами, с голосом, похожим на рёв грузовика. Она любила покрикивать, любила показывать, кто здесь главная. Однажды ночью устроила разнос – разбудила всех, заставила построиться, проверяла, «не заныкал ли кто чего пожрать».
Тогдашние обитательницы камеры, исключая Берёзку, страшно перепугались. Светлана держалась. Она уже видела подобных персонажей в клинике, привыкла к их безумствам.
А потом Комбайн совершила убийство ни в чём не повинной женщины, и исчезла. Её увели, чтобы больше никогда не вернуть обратно. Место освободилось, и в камере воцарилось спокойствие – такое, которого Светлана за всё время пребывания здесь не припомнила. Никто не рвался в авторитеты. Никто не требовал «червонца». Никто не задирал новеньких. Все сознавали: здесь они ненадолго. Кому-то дадут условный срок, кому-то маленький – года два, не больше. По тяжким статьям никто не проходил, кроме разве что Зульфия (ходил слушок, что зарезала любовника). Но она молчала о своём деле, и остальные не лезли с расспросами.
Отношения сложились ровные. Без скандалов, без дележа. Делили чай поровну, передачи, если кто-то приносил, – тоже. Ссорились редко, и то по мелочам – кому первой мыть пол, кто сегодня берётся за ведро и швабру. Нина Петровна оказалась хозяйственной, напоминала о графике дежурств. Зульфия старательно мыла унитаз, хотя поначалу её тошнило от запаха. Лена делала всё молча, без напоминаний – возьмёт тряпку, пройдётся по полу, сядет на место.
Первоходки. Все – впервые за решёткой. Такие не лезут на рожон и всего боятся. И это, как ни странно, делало их жизнь в камере сносной – никто не пытался доказать свою крутизну, потому что таковой не было и в помине.
Светлана объяснила это Онежской тихо, пока соседки не слышали.
– У нас теперь хорошо, – сказала она. – Спокойно. Никто не обижает. Не бойтесь.
– Я и не боюсь, – ответила Александра Максимовна.
– Это правильно, – кивнула Берёзка. – Здесь так себя вести нельзя. Начнёшь трястись, – сожрут. Даже такие, как эти.
Она кивнула в сторону Зульфии и Нины Петровны.
– И они могут?
– Любой может. От страха люди становятся жестокими. Сами того не замечая.
Онежская посмотрела на неё с интересом.
– Вы много знаете о тюрьме, – сказала она не как утверждение, а как вопрос.
Светлана помолчала, потом ответила:
– Муж сидел. Шпон. Вы слышали – следователь говорила. Рецидивист, уголовник. Я часто его навещала. В разных местах бывала. Слушала, запоминала. Потом пригодилось.
– И теперь вы здесь сами.
– И теперь я здесь сама, – эхом отозвалась Берёзка. – Ирония судьбы, – она горько усмехнулась. – Бывшего мужа убили подельники, сын дома, я в камере. А ведь всего неделю назад всё было иначе, – она замолчала. Сжала пальцы в замок, опустила голову. – Артур, – сказала тихо, почти беззвучно. – Боже, как же сильно я по нему скучаю!
Онежская положила руку поверх её сжатых пальцев.
– Где он теперь?
– Дома, за ним присматривает мой непосредственный руководитель, заведующий отделением неотложной помощи, доктор Борис Володарский. Он очень хороший человек.
– Мне кажется, если бы он ничего к тебе не чувствовал, то не стал бы этого делать, верно? – с лёгкой улыбкой спросила Онежская, убирая руку.
Берёзка неожиданно покраснела. Она сама прежде думала об этом, но только не знала, так ли на самом деле. К тому же ей казалось, что в последнее время Володарский увлечен новым хирургом Ольгой Комаровой. Не то чтобы на нее саму, Светлану, он стал обращать меньше внимания, но что-то изменилось в его отношении. По крайней мере, так казалось. А теперь, когда Александра Максимовна сказала такое, Светлана вдруг задумалась, что, наверное, она права: не стал бы равнодушный мужчина, просто коллега, брать на себя ответственность за чужого сына. Но со всем этим, разумеется, предстояло разобраться позже.