Продолжение пятой главы.
Прошло десять лет. Десять вёсен, десять зим. Время зарубцевало раны на теле земли, но не в душах людей. В двух разных мирах, разделенных границами и тишиной, текли две параллельные жизни.
СССР, 1955 год.
Валентина Савельева давно уже не была той юной фронтовой медсестрой. Теперь она была Валентиной Сергеевной, уважаемым врачом в городской больнице. Строгая, собранная, с вечной тенью в глубине ясных глаз. Она одна вырастила дочь, поставила ее на ноги в тяжелые послевоенные годы, когда кусок хлеба был радостью. Ее Наденьке, ее надежде, уже исполнилось одиннадцать. Девочка с отцовскими серьезными серыми глазами росла умной и чуткой.
— Мама, а папа меня бы любил? — спрашивала она вечерами, когда они вдвоем сидели над учебниками.
— Он любит тебя больше всех на свете, доченька, — спокойно отвечала Валентина, не отрываясь от проверки тетради. — Просто он в очень долгой командировке.
За ней пытались ухаживать. Вдовый хирург из ее отделения, партийный работник из горисполкома. Все они получали вежливый, но непреклонный отказ. «Я замужем», — говорила она так просто и уверенно, что мужчины отступали, пожимая плечами. В городе ее считали странной, верной до сумасшествия. А она не считала это странностью. Это была ее жизнь.
Каждое воскресенье они с Надей надевали свои лучшие платья и шли на вокзал. Они не покупали билеты. Они просто стояли на перроне, когда прибывал поезд из Москвы. Валентина всматривалась в лица выходящих из вагонов людей — усталые, радостные, озабоченные. Она искала одно-единственное лицо. Надя держала ее за руку и тоже серьезно смотрела, стараясь вспомнить папу с фотографии, чтобы не пропустить.
— Мам, сегодня его опять нет, — вздыхала девочка, когда последний пассажир покидал перрон.
— Ничего, — улыбалась Валентина. — Значит, приедет в следующий раз. Делать было нечего, нужно было просто ждать.
Польша, 1955 год.
Станислав Ковальский был хорошим хозяином. Его руки, когда-то знавшие лишь штурвал самолета, теперь умели все: и дом поправить, и поле вспахать, и скотину обиходить. Он жил с Агнешкой. Деревня считала их мужем и женой. Она была доброй и тихой женщиной, и он был безмерно благодарен ей за спасенную жизнь. Но благодарность — не любовь. По ночам, когда она засыпала, он выходил на крыльцо и смотрел на звезды. Его душа была выжженной пустыней, где не росло ничего, кроме глухой, необъяснимой тоски.
Память не возвращалась. Она лишь дразнила его, подбрасывая во сны бессвязные обрывки. Огромное синее небо. Дрожание земли от взрывов. Руки, сжимающие что-то круглое и твердое. И самое мучительное — девушка в простом платье, залитая солнечным светом. Он не видел ее лица, но чувствовал ее смех всем своим существом. Он просыпался с мокрыми от слез глазами и долго не мог понять, где он. Он почти в совершенстве выучил польский, но иногда в разговоре с соседями у него вдруг вырывалось русское слово, и он замолкал, чувствуя, как внутри снова разверзается пустота. Агнешка все понимала и молчала, лишь тяжелый вздох выдавал ее женскую боль.
Однажды летом в их деревню приехала машина с красными флажками. Советская делегация — несколько мужчин в строгих костюмах и женщина-переводчица. Приехали смотреть, как работает местный колхоз. Станислав в это время чинил забор у дороги. Он услышал их голоса — громкую, быструю русскую речь. И в этот миг его голову пронзила такая острая боль, будто в висок вонзили раскаленный гвоздь. Он пошатнулся, схватившись за голову. Перед глазами поплыли круги, и сквозь них вдруг проступил образ — до одури яркий, живой. Небо. Белое платье. И ветка сирени. Пышная, лиловая, пахнущая так, что закружилась голова.
— Сташек, что с тобой? — подбежала Агнешка, увидев его бледное лицо.
— Ничего… — прохрипел он, когда боль отступила, оставив после себя гул в ушах. — Солнце напекло.
Весь вечер он молчал, пытаясь понять, что это было. Сирень. Почему сирень? Это слово, этот запах, этот цвет не давали ему покоя, словно ключ к двери, которую он боялся и отчаянно хотел открыть.
В тот же самый вечер, за тысячи километров от польской деревни, Валентина достала из старого альбома их единственную свадебную фотографию. На ней они, совсем молодые, щурятся от солнца, а в ее руках — огромный букет сирени. Надя прижалась к ее плечу.
— Мама, он здесь такой счастливый, — прошептала она.
— Да, дочка. Мы были очень счастливы, — Валентина провела пальцем по его лицу на снимке. — И будем. Папа нас очень любит. И он обязательно вернется.
А в это время Станислав Ковальский, человек без прошлого, стоял под той же луной, что светила над далеким советским городом. Он смотрел в темное небо, и губы его беззвучно шептали один и тот же вопрос, обращенный к женщине из его сна, к женщине с запахом сирени: «Кто ты? Где ты?».
Конец шестой главы. Продолжение читайте здесь.
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, поставьте, пожалуйста, сердечко и не забудьте подписаться, чтобы не пропустить и другие истории, которые читаются сердцем ❤️.