Продолжение второй главы.
Война растянула время, превратив дни в недели, а месяцы — в вечность. Два года они жили в разных мирах, связанных лишь тонкой, ненадежной ниточкой полевой почты. Их переписка была дыханием, единственным доказательством, что они оба все еще живы, все еще любят и помнят.
Письма Валентина были короткими, написанными огрызком химического карандаша на клочках бумаги, на коленке, на крыле его истребителя. Он, капитан Савельев, не писал о страхе и смерти. Он писал о деле. «Милая моя, Валечка! Сегодня выдался жаркий денек. Пришлось поработать. Отправил домой двоих "юнкерсов". Устал, как черт. Вечером ребята пели под гитару, и я думал о тебе. Вспомнил, как мы гуляли в парке. Кажется, это было в другой жизни. Береги себя. Твой Валентин». За сухими строчками о сбитых самолетах она читала другое: о друзьях, не вернувшихся из боя, о смертельной усталости, о том, как он цепляется за воспоминания, чтобы не сойти с ума. Каждое такое письмо она носила у сердца, пока оно не истиралось на сгибах.
Ее письма были другими. Длинные, написанные ночами при свете коптилки в землянке медсанбата, они были полны нежности и жизни. «Любимый мой, единственный! Получила твой треугольничек. Горжусь тобой, мой сокол, и очень боюсь за тебя. У нас сегодня было затишье, и я даже смогла немного поспать. Вчера привезли лейтенанта, совсем мальчишка, ранение тяжелое. Но он выкарабкается, я ему обещала. Он очень похож на тебя, такие же упрямые серые глаза. Когда я смотрю на спасенных ребят, я думаю, что где-то там, в другом госпитале, такая же Валя спасает и тебя, если понадобится. Мечтаю о том дне, когда мы вернемся домой, и я сварю тебе борщ. Настоящий, со сметаной. Мы обязательно будем счастливы, слышишь? Жду тебя и люблю больше жизни. Твоя Валентина». Она писала о спасенных жизнях, чтобы он знал, что и на ее фронте есть свои маленькие победы. Она писала о борще и о будущем, чтобы он помнил, ради чего он воюет.
Летом сорок третьего, после Курской дуги, ее медсанбат спешно перебросили на новый участок. Дорога была изнурительной, грузовики тряслись по разбитым проселкам, но никто не жаловался. Новый участок означал наступление, а наступление — надежду. Они разбили палатки в небольшом леске, в нескольких километрах от передовой. Вечером, уже затемно, в операционную принесли раненого техника с ближайшего полевого аэродрома — ожоги, контузия. Пока Валентина обрабатывала ему руки, он, морщась от боли, говорил без умолку, выплескивая напряжение.
— Наши сегодня им задали… Капитан Савельев двух "мессеров" в одном бою срезал! Легенда, а не летчик! Весь полк на него молится.
Валентина замерла, и пинцет выпал из ее ослабевших пальцев. Сердце пропустило удар, а потом забилось так сильно, что, казалось, его услышит весь медсанбат.
— Какой… какой полк? – спросила она пересохшими губами.
— Пятый гвардейский истребительный. Мы тут, за рощей стоим.
Пятый гвардейский. Его полк. Он здесь. В пяти километрах от нее. Два года ада, тысячи верст фронтовых дорог — и вот он, совсем рядом. Как же так? Невероятное, невозможное чудо. Всю ночь она не сомкнула глаз, а на рассвете, передав смену, выскочила из землянки. Делать было нечего, надо было бежать.
Она бежала, не разбирая дороги, по утренней росистой траве, перепрыгивая через воронки. Гимнастерка промокла от пота, сердце колотилось в горле. Вот и поле. Вытоптанная, пахнущая бензином и гарью земля. В утренней дымке под маскировочными сетками дремали приземистые, хищные силуэты истребителей. Часовой у шлагбаума преградил ей путь.
— Стой! Куда?
— Мне нужен капитан Савельев! Я… я его жена! – выдохнула она.
Часовой с недоверием оглядел ее, но в этот момент в утреннем небе послышался нарастающий гул. Один за другим, из-за кромки леса вынырнули три самолета и пошли на посадку. Один из них, с нарисованной на борту стрелой, зарулил на стоянку совсем близко. Мотор чихнул и заглох. Откинулся фонарь кабины. Из нее, неловко, как очень уставший человек, выбрался летчик. Он снял шлемофон, провел рукой по слипшимся темным волосам и повернулся.
Валентин. Похудевший, с незнакомыми резкими складками у рта, с черными кругами под глазами. Но это был он. Ее Валентин.
Он увидел тонкую женскую фигурку в медицинской форме у края летного поля и замер. Привиделось. От усталости и не такое бывает. Он моргнул, но видение не исчезло. Фигурка сделала шаг к нему. Длинная русая коса выбилась из-под пилотки. Валя. Его Валя. Здесь. На его аэродроме. Он не почувствовал, как ноги сами понесли его вперед.
Они столкнулись посреди гудящего, пахнущего войной поля. Он подхватил ее на руки, вжимая в себя, в свою пропахшую маслом и порохом гимнастерку. Она обхватила его шею, уткнувшись в плечо, и впервые за два года позволила себе заплакать — не от горя, а от оглушительного, невозможного счастья. Они стояли, вцепившись друг в друга, посреди ревущих моторов и снующих техников, и для них двоих весь мир исчез.
Их увидел командир полка, широкоплечий полковник Белов. Он подошел, хмуро оглядел их и рявкнул так, что подскочили техники:
— Капитан Савельев!
Валентин нехотя разжал объятия и вытянулся по струнке.
— Разрешите доложить…
— Молчать! – оборвал его Белов. Он сурово посмотрел на Валентину, потом снова на своего лучшего пилота, и в его глазах блеснула усмешка. – Увольнительная на двое суток. Чтоб духу твоего здесь не было. И чтоб к исходу второго дня был как штык! Выполнять!
— Есть! – выдохнул ошеломленный Валентин.
Это были два дня, вырванные у войны. Два дня в ее тесной землянке, которая показалась им самым уютным домом на свете. Они не могли наговориться, надышаться, насмотреться друг на друга. Он рассказывал о боях, о погибших друзьях, и она держала его большую, огрубевшую руку в своих, и ее молчаливое понимание лечило его лучше любого лекарства. Она рассказывала о спасенных солдатах, о своей работе, и он смотрел на нее с бесконечной гордостью, видя, как повзрослела и окрепла его девочка. Они почти не спали, боясь потерять хоть минуту этого украденного счастья. Он смотрел, как она заправляет свою жесткую койку, как греет воду в котелке на буржуйке, и в этих простых, мирных движениях было больше жизни, чем во всех сводках Информбюро. Они снова были мужем и женой, двумя половинками одного целого.
Но война не отпускает надолго. Вечером второго дня прибежал посыльный: полку дан приказ на перебазирование. Срочный вылет на рассвете.
Новое прощание было тихим, без слез. Они снова стояли на краю летного поля, но теперь все было иначе. В их глазах не было того отчаянного страха, что на вокзале в сорок первом. Теперь они знали — чудеса случаются. Теперь у них были эти два дня, которые никто не мог отнять.
– Я найду тебя. Снова. – Сказал он твердо.
– Я буду ждать. – Ответила она, и в ее голосе звенела вера.
Он поцеловал ее, долго и крепко, и пошел к своему самолету. Она стояла, провожая его взглядом, и клала руку на сердце, где билась новая, обретшая силу надежда. Она знала, что они пройдут через все и встретятся снова. Уже в мирном, победном небе.
Конец третьей главы. Продолжение читайте здесь.
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, поставьте, пожалуйста, сердечко и не забудьте подписаться, чтобы не пропустить продолжение и другие истории, которые читаются сердцем ❤️.