Продолжение четвертой главы.
Январское небо над Польшей было серым и рваным, как старая шинель. Валентин вел свою машину в составе шестерки, прикрывая штурмовиков. Внизу, в снежной дымке, разворачивалось наступление. В наушниках трещали голоса, земля огрызалась огнем зениток. Это была обычная боевая работа, тяжелая и привычная. Он уже не считал свои вылеты, он просто делал то, что должен. В мыслях, как всегда перед боем, мелькнули два образа — смеющиеся глаза Вали и крошечное личико дочки, которую он видел лишь на маленькой фотокарточке, полученной в последнем письме. Эти образы были его броней, его талисманом.
Внезапно эфир взорвался криком: «Сзади! "Фоккеры"!». Валентин резко заложил вираж. Солнце блеснуло на хищных крестах. Началась карусель. В прицеле мелькали чужие самолеты, пальцы привычно жали на гашетку, и стальной ливень уходил в серое небо. Он успел заметить, как одна из вражеских машин, оставляя за собой черный шлейф, клюнула носом и пошла к земле. Но в ту же секунду его собственный самолет содрогнулся от страшного удара. Кабину наполнил едкий дым, по приборной доске побежали огненные трещины. Пламя лизнуло ноги. «Прыгай!» — прохрипел в наушниках чей-то голос. Делать было нечего. Вывалиться из горящей машины, дернуть кольцо, почувствовать спасительный рывок купола... Земля неслась навстречу, вращаясь. Последнее, что он увидел — черные верхушки сосен. А потом — удар и всепоглощающая тьма.
Сознание возвращалось медленно, мучительными клочками. Сначала был запах — сушеные травы, дым и что-то кислое, как парное молоко. Потом — ощущение жесткой, но теплой постели. Он попытался открыть глаза, но веки были словно свинцовые. В голове стоял гул, тупой и непрекращающийся. Наконец, ему удалось разлепить ресницы.
Он лежал в маленькой, бедно обставленной комнате. Низкий потолок, беленая печь, в углу — темные иконы. Рядом на табурете сидела женщина. Молодая, с усталыми, но добрыми глазами и темными волосами, убранными под платок. Увидев, что он очнулся, она вздрогнула и что-то быстро сказала на незнакомом, но певучем языке. Потом, запинаясь, перешла на ломаный русский:
— Ты… живой. Слава Богу.
Он попытался спросить, где он, но из горла вырвался лишь хрип. Женщина поднесла к его губам кружку с теплым отваром. Он жадно выпил.
— Кто ты? — наконец, смог выговорить он.
— Агнешка. Я нашла тебя в лесу. Ты лежал в снегу. Самолет твой… там, сгорел.
Он попытался вспомнить. Самолет. Бой. Прыжок. Это было. Но что было до этого? Он напрягся, пытаясь зацепиться хоть за что-то в густом тумане, заполнившем его голову. Пустота. Белая, звенящая пустота там, где должны были быть воспоминания.
— Как… как меня зовут? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.
Агнешка посмотрела на него с безграничным состраданием.
— Я не знаю. Документов нет. Гимнастерка твоя вся обгорела.
Она выхаживала его несколько месяцев. Кормила с ложки, меняла повязки. Он медленно вставал на ноги. Тело заживало, но память не возвращалась. Он знал, что он русский, что он летчик. Его руки помнили, как вести самолет в бою, но голова не помнила ни одного имени, ни одного лица из прошлой жизни. Это было страшнее любой физической боли — быть живым, но не знать, кто ты. Быть никем.
В мае до их затерянной в лесах деревушки докатилась весть о Победе. Люди плакали и смеялись, кто-то палил в воздух из старого ружья. А он стоял на крыльце дома Агнешки и чувствовал себя чужим на этом празднике. Его война не закончилась, она просто перешла в другую, внутреннюю, фазу. Через несколько дней мимо деревни прошла колонна советских войск. Это был его шанс. Он выбежал на дорогу, пытаясь остановить запыленный грузовик.
— Ребята! Братцы! Я свой! Я летчик!
Из кабины выглянул усатый старшина с уставшими глазами.
— Документы есть, боец? Номер части помнишь?
— Нет… я не помню… ничего…
Старшина сочувственно покачал головой.
— Таких, как ты, брат, сейчас тысячи. Без документов ты никто. Езжай в ближайший штаб, там разберутся.
Но колонна уходила дальше на запад, а он остался стоять посреди дороги, провожая ее взглядом. Он был один во всем мире.
Вечером Агнешка, видевшая все это, тихо сказала:
— Оставайся. Куда ты пойдешь?
— У меня нет имени.
Она помолчала, глядя на фотографию в почерневшей рамке на стене. На снимке был молодой усатый мужчина.
— Моего мужа звали Станислав. Немцы убили его в сорок втором. Он был хороший человек. Ты тоже хороший. Будешь Станиславом. Нужно жить дальше.
Так умер гвардии капитан Валентин Савельев, и родился Станислав, человек без прошлого. Он стал жить в доме Агнешки. Руки его, привыкшие к штурвалу, быстро научились держать топор и плуг. Он починил крышу, вскопал огород, наколол дров на всю зиму. Он был благодарен этой тихой женщине за спасение, за имя, за то, что она дала ему место в этом мире.
Но что-то внутри не давало ему покоя. Какая-то фантомная боль, не имеющая источника. По вечерам, сидя у печи, он вдруг ловил себя на ощущении, что он совершил страшное предательство. Что где-то есть кто-то, кто его ждет, а он здесь, в чужой стране, под чужим именем, и не может даже вспомнить его лица. По ночам ему снился один и тот же сон. Он слышал женский смех. Чистый, заливистый, до боли родной. Он пытался разглядеть ту, что смеялась, но видел лишь размытый силуэт в солнечном свете. Он просыпался в холодном поту с колотящимся сердцем и одним словом на губах, смысла которого не понимал: «Валя…»
Конец пятой главы. Продолжение читайте здесь.
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, поставьте, пожалуйста, сердечко и не забудьте подписаться, чтобы не пропустить и другие истории, которые читаются сердцем ❤️.